Хидэмити не только успокоился, увидя, что к брату вернулось хорошее расположение духа, но даже заважничал; он уже почуял, что Мунэмити одолевает’ любопытство и нетерпение, какое бывает у ребенка, желающего дослушать сказку. Хидэмити пришлось в общих чертах передать ему неизвестные широкой публике конфиденциальные разговоры по поводу мероприятий Коноэ в отношении Америки. Хотя в конечном счете Коноэ был сброшен военной верхушкой за трусость, но то, что он готов был и к миру и к войне, видно хотя бы по заранее построенным небольшим подводным лодкам с особыми приспособлениями, которые и были использованы при нападении на Пирл-Харбор. Еще более веским доказательством могли служить заранее отпечатанные боны, предназначенные для распространения в английских и голландских владениях сразу же после высадки японских войск, военные операции там предполагалось развернуть одновременно с началом войны с Америкой. Удовлетворяя в какой-то степени любопытство брата, Хидэмити намерен был все же воздержаться от сообщения ему таких конкретных сведений, опасаясь, что Мунэмити заставит его писать, а не говорить вслух. Однако осторожный старик изменил в этот день своей привычке. Вытянув длинную шею, он напряженно слушал, даже перестав подбадривать рассказчика кивками. Потом он досадливо прищелкнул языком, и его лицо, освещенное сбоку косыми лучами солнца, светившего прямо в окна, вновь приняло спокойное, но грустное выражение.
— Ну как же тут не сказать, что наш дедушка был действительно великим человеком!
Мунэмити почитал и любил своего деда Эдзима и гордился этим первым министром сёгуна, проявившим столько мудрости в критические для сёгуната времена, смело выбравшим политику мирных связей с иностранцами вместо политики изоляции и войны и поплатившимся за это смертью от руки убийц у Вишневых ворот. Всякий раз как сомэйский отшельник сталкивался с проблемами, несколько схожими с этими давними событиями, он вспоминал своего предка.
— Что можно сделать, если не обладать решительностью нашего деда?—сказал он.— Взять хотя бы того же Коноэ. Если Коноэ действительно хотел избежать войны, он должен был отстаивать это решение хотя бы ценою жизни своей.
— Да, но чтобы отстаивать свою идею, не останавливаясь перед угрозой смерти, для этого нужно быть таким же мужественным человеком, как наш дед.
— А для чинуши это непосильный подвиг, верно?— добавил Мунэмити, выставив вперед подбородок, и раскатисто засмеялся, довольный ответом брата. Он смеялся редко, но, случалось, разражался неприлично громким смехом, какой можно себе позволить только в собственном доме.. И сейчас этот резкий громкий смех слышен был во всех комнатах и, казалось, проникал во все уголки дома. Наконец Мунэмити умолк, и на лице его появилось выражение, какое бывает у деревенского мальчишки, который, крикнув, прислушивается к эху в горах.
— История — любопытная штука,— сказал он.
— Я вам просто завидую: вы во всем умеете находить для себя интерес именно как историк.
— Да нет, совсем не то. Мы сейчас затеваем крупную игру с той самой Америкой, которая своими черными кораблями заставила нашего деда открыть для нее доступ в Японию. С того дня не прошло еще и столетия.
Младшему брату хотелось возразить, что с этой точки зрения война с Америкой является доказательством величайшего роста и развития Японии, а японо-американское соперничество столь же неизбежно, как сама судьба. Но тут он закашлялся и умолк, а Мунэмити с уверенностью историка заявил необычайно для него строгим назидательным тоном:
— Однако не забудь, в истории мы не найдем примера, чтобы какая-нибудь страна погибла от наводнения, землетрясения или каких-либо других катаклизмов. Самая страшная опасность — это произвол, опирающийся на сознание собственной власти. Крушение господства древнего Китая и гибель Римской империи именно этими причинами и были вызваны. Людские деяния страшнее того, что делают бог и дьявол.
Вопреки обыкновению Томи сегодня не появлялась. Со свойственным ей чутьем она угадала, что братья беседуют о каких-то важных вопросах, и поэтому она не зашла в гостиную...
Как всегда, Томи проводила Хидэмити до самого вестибюля, где она и встречала его, и на прощанье отвесила почтительный и скромный поклон, приличествующий ее положению наложницы. Когда она вернулась, Мунэмити был уже в своей комнате и ждал того, что она должна была ему принести.
— Готово?
Черные миндалевидные глазки Томи задорно и любовно блеснули в ответ на его нетерпеливый вопрос. Она развернула отороченный красным шелком плотный бумажный платок, в который заворачивала свое рукоделие. В него были завернуты только что сшитые таби из оленьей кожи, в которых Мунэмити послезавтра должен был исполнять свой танец на заключительном спектакле.
— Все же как у настоящего мастера не получается.
— Ну-ка, ну-ка.— Мунэмити изящными, словно у женщины, руками поднял таби.
