— О своей благостности любят повизжать, поговорить, оставить кучи писанины в мемуарах или сети именно откровенные мрази. Человек хороший вытащит оступившегося из ямы и не вспомнит об этом уже через день, потому что помогать для него естественно. Мразь одарит бедняка копейкой и раструбит о своей щедрости и доброте на весь мир. Или, скажем, случится война, и кто-то пойдет защищать родную землю, а кто-то останется в тылу, может, на недельку на границу съездит, чтобы повизжать затем на тему «и я там был», а потом примется рассуждать о патриотизме и осуждать других, с его точки зрения неправильных патриотов. И на все-то его закидоны у него отмазки найдутся в духе «время сейчас такое, как вы не понимаете». А потом к этой мрази прилипнут такие же, и вой с самовосхвалениями поднимется до небес. При этом героев, которые действительно родную землю отстояли и с победой вернулись, никто из них не вспомнит, их победу мрази уже на свой счет записали и возгордились. Со временем некоторые из них сочтут себя новой элитой — доброй и непогрешимой, примутся осуждать других с удвоенной силой, запишут в людей якобы второго сорта. Ну а раз они второго сорта, то можно и грабить, и убивать, и притеснять, как угодно. Вот так зло в одежках добра и возникает, Кай. По крайней мере, в истории моего мира таких была тьма тьмущая и во все времена.
— Твари в доспехах и белых плащах с намалеванными на них крестами прорывались в мой мир, — произнес он. — Мы не сазу поняли, как их остановить.
— Кого-нибудь убили?
— До этого не дошло, но…
— Осадочек остался. — Женька доела мороженое и кинула обертку в урну. — У вас не было рыцарей?
— Магам ни к чему доспехи, мы бьем на расстоянии и способны защититься иначе, чем навешивая на плечи груз в треть собственного веса.
— У вас часто происходят прорывы?
— Меня удивляет, что их не происходит у вас.
Женька прикусила губу.
— Как много у вас погостов? — спросил Кай.
— Хватит на несколько зомби апокалипсисов. А если зомби примутся превращать в зомби прочих людей, проще сразу шарахнуть весь ядерный арсенал всех стран и покончить и с человечеством, и с планетой разом. Зато без лишних мучений, — если Женька и шутила, он не понял этого.
— Подобное уж слишком.
— Конечно, слишком, — согласилась Женька. — Но ты не представляешь масштабов катастрофы. У нас есть города, в которых число мертвых давно превысило число живых в несколько раз.
— И я, кажется, уже объяснял: превратить существо, имеющее душу, в чудовище невозможно. Либо душа прогнила, либо нет. Происходящее же с телом — всего лишь происходящее с телом. Оно неважно. Можно погибнуть, а вот стать не собой из-за укуса некой дряни — нет.
— Так себе успокоение.
— Еще по мороженому?
Обратно к дому они шли медленно. Прохожие не обращали на них внимания, разве лишь кто-нибудь из знакомых кивал или здоровался с Женькой.
— Тебя здесь все знают.
— Я у бабушки проводила больше времени, чем с родителями. Даже в местную школу ходила. Только когда в университет поступила, в Москву перебралась и то, как видишь, ненадолго. Собственно, как переехала, так и стала копить на съем, но пока училась, это было проблематично, а как работать пошла, бабушка в Москву переехала, а я сюда вернулась. И чего ты ухмыляешься?
— Я не ухмыляюсь, а одобряю, — уточнил Кай. — Типичное поведение же: темным всегда легче одним. Отец — самый близкий мне человек, но съехал я от него, как только по законам королевства стал считаться совершеннолетним.
— Вот. А у меня еще и родители — весьма специфичные люди, вечно лезущие не в свои дела.
Сумасшедшую на детской площадке Женька заметила не сразу, иначе непременно свернула и обошла длинный дом стороной. Тетка во всеуслышание жаловалась на жизнь, обращаясь к несуществующим слушателям, временами, судя по интонации, выкрикивала лозунги. Сжатый кулак вскидывала над головой с визгом и воем. Наверное, невидимые последователи в этот момент поддерживали ее несуществующим ревом. Сумасшедшая увлеклась, казалось, не замечала никого реального. И все бы ничего, если бы на площадку не забежала девчонка лет трех-четырех.
Какого черта она вообще оказалась здесь одна? — пробормотала Женька. — Где ее мать застряла, почему отпустила?
Впрочем, ответ на этот вопрос отыскался быстро: возле одного из подъездов зацепились языками две женщины с колясками. Причем в одной сидел пристегнутый ремешками карапуз, а другая оказалась пуста.
— Так… — Женька резко остановилась и протянула Каю мороженое, — подержи-ка.
