В темноте резко хлопнули двери: одна в кухне, другая в холле, звонко разбились лампочки в люстре, осыпав дождем мелких осколков, словно искрами снега, противно скрипя под домашними тапочками.
— Какого хрена?! Не смей разносить мой дом! — громко негодовала девушка, выставив в темноту указательный палец.
Ответом был злорадный смех, доносящийся отовсюду разом, но при этом словно издалека, приглушённо и хрипло, напоминая больше скрежет сухих веток по железной крыше. Решив, что с нее хватит, девушка двинулась в сторону счётчика, чтобы включить хотя бы уцелевшие бра. Но потянув на себя дверь, ее словно толкнуло обратно воздухом, и она с громким хлопком закрылась обратно, вызвав по всем стенам дрожь. Кажется, даже побелка посыпалась с потолка.
С полок начали поочередно вылетать книги, громогласно приземляясь на усыпанный мелкими стеклышками ламинат. Что-то опять разбилось, но в полумраке трудно было разглядеть, что именно и где. На окнах сами собой задернулись гардины, отрезая жалкому свету вечерней улицы любые пути попадания в черноту помещений. Лайма стояла в кромешной темноте, бессильно скрипя зубами от злости.
— Ненавижу тебя! — тихо прошипела девушка, сжимая кулаки до онемения в костяшках и пальцах. Ей было обидно, досадно, внутри все тряслось и дрожало от странного возбуждения. Будто пойманный азарт не мог найти входа в нужное русло, бесполезно сжигая топливо искрящихся эмоций.
— Вот как ты заговорила? После всего, что я сделал? — тихий, расщепленный на несколько себеподобных, голос раздался позади, почти над самым затылком.
Лайма обернулась, впериваясь глазами в его светящийся, мечущий молнии, зрачок.
— Что?! Ты разнёс мой дом только что! — она в негодовании тыкнула пальцем в его покрытую негативом грудь, — ты питаешься моими эмоциями, когда заблагорассудится, ты оставляешь меня одну и потом падаешь как снег на голову, ты отогнал от меня друзей, ты… целуешь меня в моём же сне, — она продолжала несильно толкать его рукой, все тише перечисляя ему его же грехи.
— Вот это я понимаю, эмоции. Именно этого я и добивался от тебя. Действительно вкусно, малышка. Ты считаешь, это ненависть? До сих пор не поняла? Что ж… В таком случае… Ненавидь. Меня. Сильнее, — он прохрипел ей это почти в самые губы, с нажимом произнося каждое слово, и тут же ловя ее в плен грубого поцелуя, обхватывая векторами тонкие запястья и почти до боли прикусывая ее губы, вынуждая открыть рот.
Лайме оставалось лишь что-то мычать в протесте, пытаться вырвать руки, но его щупальца оплелись вокруг них до самых плеч, оставляя по всей обнаженной до рукавов футболки коже тягучее прикосновение его бархатного негатива. Пытаясь толкнуть монстра, девушка навалилась всем телом, желая бедром сбить Найтмера в сторону, но вместо этого ее лишь поймали руками за талию и развернули, впечатывая спиной в закрытую дверь холла, давя острыми фалангами на ее ребра и продолжая неистово целовать, не останавливаясь ни на миг.
Но и это не умерило ее пыл, и Лайма согнула ногу в колене, пытаясь отпихнуть Кошмара, задевая его тазовые кости, от чего монстр странно выдохнул, но не отпрянул, снова прикусив за губу. Нос окончательно заполнился сильным ароматом лимона и горького шоколада, добираясь до самых глубоких частей лёгких, оставляя в глубине горла терпкий привкус сладкой горечи. Желая хоть какого-то возмездия, Лайма укусила его в ответ, а свободными кистями рук ухватила незанятые два вектора Найтмера, с силой впиваясь в них ногтями и чувствуя на руках знакомый воск черного тела.
Его язык бесцеремонно проходился по ее зубам, сминая собственный, толкая и прижимая его к челюсти. Лайма была обезоружена, но продолжила своё сопротивление, рывком бросаясь вперёд, насколько это было возможно, и получая краткосрочное преимущество, разорвав поцелуй и выворачивась в цепкой хватке Найта. Они оба поменяли положение на сто восемьдесят градусов, пытаясь отдышаться, но монстр не собирался так легко выпускать Лайму, и толкнул ее в ответ. Она потеряла равновесие, спотыкаясь об валяющиеся повсюду книги, и полетела навзничь, больно приземляясь на маленькие осколки стекла: малочисленные, но ощутимые даже через ткань одежды.
Они совершенно точно впились в нежную кожу, оставляя горячие и влажные следы на ткани и тянущее чувство свежих ран. Значит будет долго заживать… Из лёгких с силой выбило воздух вместе со сдавленным шипением боли. Но разгоряченное в этой потасовке девичье тело незамедлительно подмяли, вновь с силой наваливаясь всем немалым весом сверху и накрывая ее скривившийся от боли рот чужим, ловя и впитывая собой ее болезненный стон. Капли черной эфемерной жидкости пробегали от уголка рта почти до мочки уха, пуская трепещущие мурашки по шее. И тут Лайму словно окатило ведром ледяной воды…
Всё это время она отвечала на его поцелуй. Да, она билась под ним, как попавшая в капкан волчица, но… она отвечала, толкала его язык своим, кусала и податливо раскрывала челюсти, не пытаясь сжимать зубы и не отворачивая головы. Это будоражило кровь, злило, бесило почти до головокружения… Нравилось…
