Будильник настойчиво жужжал. Филипп Аркадьевич открыл глаза и включил торшер. Темень уползла по углам. Вставать не хотелось. На дворе шел дождь и его тяжёлые капли с шумом барабанили о подоконник. Филипп Аркадьевич повернул ручку верньера и шкала приёмника уютно засветилась. Из динамика полились приглушенные мелодии Шопена.
«Что за черт, который же сейчас час? — Подумал Филипп Аркадьевич и взглянул на часы. — М-м… десятый час, как и положено». Повертел верньер настройки. По всем советским станциям транслировали классику. Наконец, ухватил сквозь искусственные помехи что-то «вражье». Приятный мужской голос комментировал последствия смерти генсека Леонида Ильича Брежнева для Коммунистической Партии Советского Союза и всего советского народа. Над 1/6 земной суши и всем миром витала свинцовая неопределенность. По всему шарику дежурные расчёты у пусковых кнопок застыли в напряжении по готовности «1».
Наконец, знакомый рыдающий голос московского диктора с прискорбием оповестил весь советский народ и всё прогрессивное человечество о невосполнимой утрате. Он долго перечислял звания и должности усопшего и, наконец, сообщил о создании комиссии по похоронам во главе с Юрием Андроповым. Последние слова диктора утонули в величественных бетховенских аккордах.
«Сомневаюсь, что весь советский народ так уж скорбит и, тем более, всё прогрессивное человечество вряд ли посыпает голову пеплом. — Подумал Филипп Аркадьевич. — Но по всему похоже в воздухе пахнет приближающимися переменами. А, впрочем, хочется так думать. Чувства, близкие холопам при смене хозяина».
В дверь постучали.
— Слышь, Филипп! Брежнев помер. Нашего-то назначили. Щас наведёт порядок! — шумел в коридоре Сидорович.
«А что? И такой поворот не исключен. — Продолжал свою мысль Филипп Аркадьевич, вспомнив холодный взгляд сквозь безоправные очки человека с гладким лицом большого ребёнка из колоды портретов самого героического Политбюро за всю историю совдепии. — От этого кагэбиста-комсомольца можно ждать чего угодно. Не дрогнула же у него рука в Будапеште в 56-м. И нынче не дрогнет. Косаревцы. Бездумно преданы. А, впрочем, наоборот, скорее нынче все они прагматики. В их «телегу» впряжена давно не идея, а власть. И именно власть они будут оберегать. Всеми доступными средствами. Идея — липкая бумага, паутина. Они же — пауки. Вне идеи, выше закона… Ого! Кажется я быстро поддался «идеологическим диверсантам». Ишь, придумали термин. Наверное, отличие какое получил «изобретатель», а то и повышение по службе. Такие «находки» у них ценятся…».
— Что ты опять комплексуешь? — рявкнул Ферапонт, потягиваясь и вздыбив шерсть на выгнутой спине. — Ну помер старый дряхлый человек. Ничем не выдающийся. Даже ничтожество. Что за невидаль? Все там будем. А мыслишь ты правильно. Нормально делать выводы на основе имеющихся фактов. Научно. Вот потому что ты делал так свои «анализы», ты и сидел столько времени в подмастерьях. Рассмотрело в тебе твоё начальство по их пониманию «гнильцу». Не их ты человек. Корешок морали у тебя не убит.
— Как это не убит? Меня учили морали.
