Политическая пропаганда выполняла одну из наиболее насущных функций советского политического режима. Подлинные ее результаты заключались даже не столько в объяснении широким массам населения страны простых и доступных истин о реалиях общественного развития СССР, сколько в конструировании этих реалий путем формирования соответствующих образов в сознании людей. Политическая пропаганда в условиях сталинизма претендовала на то, чтобы сформировать нужную режиму картину политической действительности в умах каждого индивида. Безусловно, это была крайне непростая задача. В частности, в северной деревне агитпроповским оценкам советских реалий суждено было столкнуться с набором коннотаций этих же событий, исходящих из среды общинных и приходских сообществ, которые доминировали в общественной жизни деревни вплоть до коллективизации. Столкновение и в определенном смысле конфликт подобных противоречивых оценок в вопросе о коллективизации мы можем наблюдать в северной деревне на рубеже 1920-х — 1930-х годов. Носителями неортодоксальных политических взглядов могли быть своеобразные крестьянские идеологи, выходцы из города, представители околоцерковной среды. Однако ко второй половине 1930-х годов доминирование советской политической пропаганды становится очевидным. Исключение в этом отношении, пожалуй, составлял лишь загнанный в подполье и потерявший существенное влияние на жизнь деревни околоцерковный микромир, где порой проскальзывали религиозно-эсхатологические образы политической и социальной действительности. С помощью мер как мани-пулятивного, так и репрессивного характера власть смогла навязать крестьянству свое видение происходящих в стране событий, смогла донести эту информацию практически до каждой крестьянской избы Севера, смогла заставить даже своих недоброжелателей и противников среди самого многочисленного слоя советского общества говорить на своем политическом сленге и оперировать агитпроповскими оценками. Последнее, помимо информации о способах политической коммуникации, дает возможность еще раз задуматься над вопросом о силе или слабости сталинского государства.
Представляя индивиду определенный «символ веры», агитпроп ставил человека перед сложным психологическим выбором: либо принять иллюзорный мир, рисуемый пропагандой, либо стать изгоем в сложившемся социальном организме. Мы не всегда можем объективно (в силу недостатка и неполноты источников, их идеологической заданности) судить о мотивах такого выбора. Тем не менее многочисленные документы свидетельствуют о том, что подобная поддержка, пусть нередко и показная, пусть отчасти и инспирированная самой властью, действительно имела место. Повторяя, даже если это делалось без особой охоты, лозунги из советских газет на всевозможных собраниях и митингах, участвуя в соцсоревновании или в выборах в советы, принимая на себя те или иные производственные обязательства, крестьянин, так или иначе, включал себя в мир пропагандируемой реальности со своими богами, героями и врагами, становился соучастником политических акций власти. Отрицание политических штампов в 1930-е годы было чревато опасностью репрессий и насильственного удаления из родных мест. Страх перед карательными органами оставался важным фактором в деятельности жителей села, но постепенно даже сам характер отрицания становился все более зависимым от содержания политической агитации. Самостоятельность критических оценок, и так характерная лишь для отдельных представителей крестьянского социума, практически полностью исчезает к концу десятилетия, будучи почти полностью заменена идеологическими клише, сформированными под воздействием пропаганды.
