На протяжении двух отделений концерта артистка щедро пела на русском, английском, латышском и других языках. Едва ли нужно анализировать, что было лучше. Не боясь захвалить, можно сказать "все было лучше" благодаря увлекающему таланту артистки, ее захватывающему исполнению..."
Пребывание в Америке еще больше, чем израильское турне, смахивало не встречу с прошлым. Словно из небытия возникали, казалось бы, навсегда забытые лица. О чем речь, если в первый же день к Мондрус и Шварцу, остановившимся в латышской гостинице в районе Бронкса, сюрпризно заявился трубач Володя Чижик. Он приехал на модном красного цвета спортивном "шевроле" и вместо разговоров о былом и настоящем эстрадного искусства сразу стал хвастаться своей машиной: "Эгил, ты посмотри, какой у меня руль. Нет, ты сядь и попробуй. Баранку можно крутить одним пальцем".
Чижик эмигрировал позже Мондрус, но уже бегло владел английским и был женат на американке, дочери крупного банкира. Поскольку мои гастролеры прибыли в Штаты без аппаратуры, с одним усилителем "Дайнокорд", Володя помог Шварцу купить в Нью-Йорке колонки "Боссе" - самые качественные, компактные и транспортабельные громкоговорители.
Состоялась встреча с музыкантами, которых Шварц не видел по меньшей мере лет пятнадцать. В начале 60-х получил известность в профессиональных кругах музыкальный дуэт Игорь Бирукшкис (бас-гитара) и Борис Мидный (саксофон). В 1963 году к ним присоединили пианиста Кондакова, и это трио собирались послать на гастроли в Японию, на Всемирную выставку. Кондакова в последний момент сняли с поездки, а Бирукшкис и Мидный, оказавшись в Стране восходящего солнца, отказались вернуться на родину, попросили политическое убежище в Штатах. История с токийскими "невозвращенцами" получила шумную огласку и просочилась даже в советские газеты. Теперь обоих музыкантов Шварц увидел на Манхэттене в "Грин виладж", где в стеклянном павильоне черно-белый состав играл свой "джем-сейшн" (там же трубил и Володя Чижик).
А как было не навестить Эмиля Горовца, с которым и в концертах выступали, и плотно общались в последние московские месяцы, когда готовились к отъезду? Горовец со своей женой Мусей занимал государственную квартиру в доме, принадлежавшем городу Нью-Йорку. В таких комьюнити в жилом массиве на берегу Хадсон-ривер селили первоначально эмигрантов из России. Из окон его квартиры на семнадцатом этаже открывалась широкая панорама на Манхэттен.
У Горовца по сравнению с другими исполнителями имелось важное преимущество - еще в Советском Союзе он прославился сначала как чисто еврейский певец. Поэтому в Америке ему удалось значительно легче занять свою исполнительскую нишу. Правда, идиш здесь был почти забыт, но какая-то часть еврейской диаспоры еще пользовалась им, благодаря чему Горовец без концертов не сидел. Его жена устроилась на радио, где вела получасовую передачу для русской колонии. Спустя несколько лет Муся умерла.
В том же многоквартирном комплексе на Хадсон-ривер нашел себе пристанище и лучший администратор Союза Паша Леонидов. Кое-как калякая по-английски, он так и не сумел вписаться в американский образ жизни и был страшно разочарован "капиталистическим раем". Паша жаловался Шварцу: "То, что я могу писать стихи, здесь абсолютно никому не нужно. Если ты певец, дорога одна - в кабак. Если ты конферансье, как Саша Лонгин, или поэт,- то на такси". Ни в кабаке, ни таксистом Леонидов работать не мог, считал ниже своего достоинства. Он предпочитал сидеть на пособии по безработице, а его жене Гале удалось найти место экономки в богатой семье. Тем они и кормились. В Америке у них родился сын.
В конце концов, не выдержав "раздрая" между мечтами и суровой действительностью, Паша решил хлопотать о возвращении на родину - там все-таки он был человеком (в смысле, личностью). Это желание тоже оказалось несбыточным. В посольстве от Леонидова потребовали публичного, так сказать, саморазоблачения. Он написал покаянное письмо, где-то опубликовал, но с ним все равно вели странную игру: когда он хотел уехать - не пускали, "пудрили мозги", а когда разрешили - раздумала возвращаться его жена.
Осенью 75-го, когда Леонидов томился еще в римском "отстойнике", Шварц по телефону предлагал ему приехать в Мюнхен и устроиться на "Свободу". Паша отказался: "Нет, я поеду только в Америку, там большие перспективы". Он рассчитывал на потенциал все разраставшейся русской колонии, пытался "попасть в струю", писал песни о России, о березках и девичьих косах. Но это оказалось действительно никому не нужным - ни нашим эмигрантам, ни тем более американцам. Умер он во второй половине 80-х.