— Они все такие разные — разного возраста, разного положения, с семьей и без семьи. Не могу вычленить между ними никакого сходства.
— Может, стоит искать причины медицинского характера? Скажем, все они лечились у одного и того же доктора, или все лежали в больнице, или… не знаю… пользовались услугами социальной службы, или еще что-нибудь.
— Вы слышали про хикикомори?
— Нет, а что это? — спросила я.
— Японский феномен. Целая часть общества — чаще всего подростки, обычно юноши, — уходит в добровольную изоляцию. Они запираются в своих комнатах и не высовываются оттуда годами.
— Почему?
— Теорий множество, но правды никто не знает. Считается, что это может быть обратная реакция на жесткую образовательную систему в Японии. Эти ребята обычно из состоятельных семей с устоявшимся образом жизни — у них нет никаких явных причин бунтовать. Такое впечатление, будто они не хотят больше жить. Но их стало так много, что явление получило свое название. Есть разные оценки их численности, но, вероятно, их где-то около трех миллионов — из ста двадцати семи миллионов населения.
— Но они же не остаются в своих комнатах, пока не умрут?
— Обычно семья их кормит, или они сами выходят посреди ночи в конбини — разновидность ночного магазина. Но меня интригует сделанный ими выбор.
Он отхлебнул остывающий кофе. Свою чашку я уже осушила за пару глотков.
— Выбор уйти из жизни?
— Да. Выбор уйти из жизни — по той или иной причине. Возможно, из-за апатии или в знак мятежа. Кто знает — вдруг мы имеем дело с чем-то похожим?
— Мятежа? Против чего?
— Не знаю. Вероятно, это лишь побочный эффект экономического спада — депрессия, отчаяние. Или в нашем обществе есть нечто такое, с чем они не желают иметь дела. Так что, может, вы и правы — следует обратить внимание на медицину, социальные службы и тому подобное.
— У меня нет доступа, — сказала я. — Я уже пыталась.
— А в материалах дел ничего нет?
— Нет никаких дел, в том-то и проблема. Это не убийства, даже по большей части не смерть при подозрительных обстоятельствах. Это просто люди, которые умерли. Как только их забирает похоронная служба, полицию они больше не интересуют. Мы сообщаем родственникам, если удается их найти, — и все. Никаких записей не остается — в том просто нет смысла. Насчет тех, у кого были родственники, у меня нет почти никакой информации — интерес представляют лишь те, кто до сих пор не опознан.
Он нахмурился и еще сильнее наклонился вперед, внимательно слушая.
— Вы знаете, что это я нашла Шелли Бертон?
— В самом деле? Не знал.
— Я живу в соседнем доме, почувствовала странный запах. Я думала, дом пуст, но она все это время была там.
— Наверняка кошмарное зрелище, — заметил он.
— Просто ужасное. Она…
Я вдруг поняла, что чересчур разговорилась, поддавшись чужому интересу. Ведь передо мной сидел не кто-то, а журналист. Он мог даже записывать нашу беседу! Об этом я не подумала… Идиотка. Это могло стоить мне работы. Неужели я способна на такую глупость?
— Что? — спросил он. — В чем дело?
— О чем вы?
— Не знаю… Вы что-то вдруг забеспокоились.
В наблюдательности ему нельзя было отказать. Вероятно, это профессиональное — способность замечать нервозность собеседника, умение задавать существенные и несущественные вопросы, способность запоминать длинные фрагменты разговора, а затем слегка их изменять, чтобы казалось, будто собеседник действительно сказал то, что ты хотел от него услышать, даже если он этого не говорил.
— Мне нужно идти, — сказала я, вставая.
— Аннабель, подождите.
— Нет, в самом деле, спасибо вам за кофе, но мне надо идти…
— Мы сможем еще увидеться?
Я остановилась, наполовину надев пальто, и уставилась на него — слишком уж странно прозвучала его фраза.
— Зачем?
Он поднялся, преграждая мне путь к выходу.
— Я знаю, что для вас это важно, — сказал он. — Я не хочу никоим образом вредить вашей работе и не хочу доставлять вам неудобств. Что бы ни происходило, оно будет происходить и дальше. Мы должны попытаться убедить их, что нужно принять какие-то меры, а сделать это можно единственным образом — выяснив, что происходит на самом деле. Вы мне поможете?
Я прикусила губу. Он стоял слишком близко, и мне это не нравилось. Я чувствовала себя припертой к стене — во всех смыслах.
— Не знаю, что тут можно сделать, — ответила я. — Я уже все перепробовала.
— Самое сложное я возьму на себя. Мне нужны лишь данные — те, с которыми вы имеете дело каждый день. Я могу надавить на начальство, напечатав больше обо всех этих людях, и могу добыть эту информацию из других источников. Мне просто хотелось бы получить лучшее представление о том, кто они такие.
— А как же закон о защите персональных данных? — запинаясь, сказала я.
— После смерти закон теряет силу, — ответил он.
Похоже, он заметил мою неловкость, поскольку отошел в сторону, пропуская меня.
— Позволите, я провожу вас?
Я что-то пробормотала в ответ, и он вышел следом за мной на залитую ярким светом дорогу. На тротуаре толпились покупатели, и, хотя он шел рядом, нас то и дело разделяли.
