На другом конце ничего не было слышно, и я наклонился ближе. Сэм что-то писал, царапая ручкой по бумаге. Я показал на следующую строчку сценария, и она послушно прочитала:
— Мне повторить?
Голос ее звучал столь же ровно, несмотря на вопросительную интонацию.
— Где остальные? И кто говорит? Как вас зовут?
— Мне повторить?
— Нет-нет, я просто хотел бы знать, с кем говорю. Как вас зовут?
Я нажал кнопку на телефоне, прерывая связь. Сэм Эверетт станет последним, не считая меня, с кем она говорила, но об этом она не имела никакого понятия. Впрочем, даже если бы я ей все объяснил, ее бы это взволновало не больше, чем сейчас.
— Прекрасно, — сказал я, возвращая телефон на подставку. — Вы сделали все как надо.
Она посмотрела на меня. В иное время и в иных обстоятельствах она, возможно, даже улыбнулась бы, но сейчас ее полностью вымотали усилия, которые пришлось приложить, чтобы выполнить мои инструкции, и она снова опустилась на кровать.
— Я устала. Голова болит.
— Знаю, — ответил я. — Можете заснуть, если хотите.
— Да, — пробормотала она.
Она была прекрасна на грани смерти, слившись с ней, погружаясь в нее. Она не чувствовала ни боли, ни гнева, ни страха. Она приближалась к своему концу так, как следовало бы каждому, мирно и благожелательно принимая свою судьбу. Выпитая ею вода, похоже, нисколько не замедлила процесс, как я сперва подумал, — он действительно зашел уже слишком далеко.
— Вот и все, — сказал я, касаясь ее руки. — Вы готовы. Вы знаете, что делать.
— Спать, — ответила она.
— Верно, — кивнул я. — Засыпайте. Пора.
Прежде чем уйти, я протер поверхности, до которых мог дотронуться, хотя все это время не снимал латексных перчаток. Она их не заметила, даже не взглянула на них из любопытства. Не знаю, зачем я вообще их надевал, поскольку формально она сама впустила меня и не возражала против моего присутствия, даже в такое время.
Остановившись у задней двери, я взглянул на дом. Следующим в него войдет тот, кто обнаружит эту женщину. Они наверняка отследят звонок, а затем явятся сюда. Если хватит ума, они найдут ее труп еще свежим. У меня промелькнула мысль, что ее могут найти слишком быстро, еще до того, как она умрет. Да, риск такой был, но, вероятнее всего, сперва они отправятся по адресу, который она им дала, а ей осталось жить всего несколько часов. Что бы ни случилось, ее останки обнаружат еще до того, как ей представится шанс трансформироваться, подобно остальным. Что ж, ей не повезло, и даже в чем-то ее жаль, учитывая, сколь хорошую службу она мне сегодня сослужила. И сам я лишусь возможности наблюдать и документировать ее трансформацию. Но в любом случае сделать это все равно было нужно, и на сей раз польза для меня будет состоять в ином.
Возбуждение от пережитого не оставляет меня и позже, в спортзале, и я слишком рассеян, чтобы прилагать сколь-нибудь серьезные усилия. Как обычно, я провожу по полчаса на каждом тренажере, но на тридцать кругов в бассейне уходит почти двадцать три минуты. В спортзале мне удается выбросить все мысли из головы, вслушиваясь в грохочущую музыку из громкоговорителей и глядя на гипнотизирующие ритмичные движения женской задницы на беговой дорожке передо мной, но в бассейне не могу думать ни о чем, кроме Сэма Эверетта и того, как он поступит с новой информацией. Меня так и подмывает проехать мимо потрепанного двухэтажного домишки в дальнем конце Хоторн-кресент, но вместо этого я вылезаю из бассейна и отправляюсь домой.
Еще не распаковав покупки, я чувствую, как меня вновь охватывает волнение. Дрожащими руками я достаю из полиэтиленового пакета газету. Никогда прежде я не ощущал подобного возбуждения. Мысль, что я вновь оставил кого-то трансформироваться, полностью затмевает другая — что я посвятил кого-то в тайну, пусть даже и не во всю и не сам.
Мне хочется кричать об этом на весь мир, но тогда тайна больше не будет повергать меня в трепет — а сам я, вероятно, окажусь за решеткой. За то, что я сделал, меня посадят в тюрьму на всю жизнь. Или нет? Ведь я ничем не навредил тем людям, только помог бежать от беспросветной жизни, которая была у них до сих пор. В любом случае я принес им очищение, милосердное избавление. Рано или поздно они все равно покончили бы с собой, а мой метод намного чище, не столь болезненный и, возможно, не столь грязный. Я никому не причинил вреда. Я лишь кристаллизовал их мысли, подтолкнул их к действиям, которых иначе пришлось бы ждать слишком долго, и все это время они терзались бы, медлили и, возможно, забрали бы с собой еще несколько человек. К тому же я избавил их от боли, так что в момент принятия решения они не чувствовали страданий и тревоги. Идеальный вариант.
Забрав газету с собой наверх, я снимаю брюки и аккуратно вешаю их на ту же вешалку, откуда снял утром. Трусы летят в корзину для грязного белья. Дрожа от предвкушения, я раскрываю газету на том самом развороте, над которым дрочил вчера в обед в туалете для инвалидов, и разглаживаю ее на кровати.
