Чего он только не наслушался на приемных часах для родителей в школе в качестве незримого свидетеля!
Женщины могут годами веселиться по поводу чьей-то манеры здороваться. Или чьих-то брюк. Или зубов. Или предложения руки и сердца.
– Я и в самом деле считаю фасоль неплохой идеей, – сказал Эгаре.
– Да бросьте вы! Когда у вас в последний раз было свидание?
– В тысяча девятьсот девяносто втором году.
Или вчера. Но Эгаре не знал, был ли ужин с Катрин свиданием. Или чем-то большим. Или чем-то меньшим.
– В тысяча девятьсот девяносто втором году? Я в этом году родился. Это… занятно. Ну хорошо. Обещаю, что это будет никакое не свидание, а мы просто идем ужинать. С умными женщинами. Все, что от вас требуется, – это иметь наготове пару комплиментов и тем для разговора, из тех, что нравятся женщинам. Думаю, вам, как торговцу книгами, это вполне по силам. Процитируйте там что-нибудь для разнообразия…
– Ну ладно, – сказал Эгаре.
Он быстро перелез через низенькую ограду, сбегал на близлежащий луг и вернулся через несколько минут с пышным букетом полевых цветов.
– Это вместо цитат, – сказал он.
Трех дам в полосатых топах звали Анке, Коринна и Ида. Они оказались немками, всем было за сорок, все любили книги; французский у всех трех оставлял желать много лучшего, и путешествовали они по рекам, чтобы «забыться и забыть», как выразилась Коринна.
– Серьезно? А что именно, если не секрет? Надеюсь, не мужчин? – спросил Макс.
– Не всех. Только одного, – ответила Ида.
На ее веснушчатом лице кинозвезды двадцатых годов на секунду мелькнула улыбка. В глазах, осененных подстриженными под пажа рыжими волосами, одновременно читались боль и надежда.
Анке колдовала над провансальским ризотто. Из крошечного камбуза доносился аромат грибов. Мужчины с Идой и Коринной тем временем сидели на корме «Балу», пили красное вино из трехлитровой коробки и местное оксеруа с «минеральной» нотой.
Жан признался, что понимает немецкий, первый язык всех книготорговцев. Поэтому беседа велась на бойкой смеси двух языков: он отвечал им по-французски, а вопросы задавал на некоем звукоподражательном наречии, отдаленно напоминавшем немецкий.
У него было такое ощущение, как будто он открыл дверь страха, шагнул за порог и с изумлением обнаружил, что перед ним не черная бездна, а другие двери, ведущие в светлые, залитые солнцем коридоры и залы.
Запрокинув голову, он увидел нечто поразительное и глубоко трогательное – небо. Не ограниченное домами, огнями, мачтами, оно нависло прямо над головой, усыпанное звездами, огромными и крохотными, сверкающими и кротко мерцающими, как будто на стеклянную кровлю Земли обрушился звездный ливень.
Зрелище, которого никогда не увидишь в Париже.
А вот и Млечный Путь. Впервые этот разлитый по небу звездный кисель он увидел ребенком. Плотно упакованный в куртку и одеяло, он сидел на одуванчиковом лугу на бретонском побережье и неотрывно часами смотрел на иссиня-черное ночное небо, в то время как родители в очередной раз пытались спасти свой брак на празднике Фест-Ноз[33] в Понт-Авене. Каждый раз, увидев падающую звезду, Эгаре загадывал желание: чтобы Лирабель Бернье и Жоакен Эгаре снова смеялись друг с другом, а не друг над другом. Чтобы они танцевали гавот под волынку, скрипку и бандонеон, а не молча стояли на краю танцевальной площадки, скрестив на груди руки.
Небо все кружилось и кружилось над ним, и маленький Жан в полном восторге жадно всматривался в безбрежную тьму. Ему было хорошо и покойно на дне этой вечной летней ночи.
Тогда, в те минуты, Жан Эгаре понимал все тайны и задачи жизни. В его душе царили покой и гармония.
Он знал, что ничто не кончается. Что всё в жизни взаимосвязано и одно перетекает в другое. Что нет ничего, что он мог бы сделать неправильно.
Повзрослев, так остро он испытал это чувство лишь однажды – когда был с Манон.
В поисках звезд они старались уехать как можно дальше от городов, чтобы найти самое темное место в Провансе. В горах, в окрестностях Со, они обнаружили одинокие хутора, укрывшиеся в каменных воронках, в ущельях и скалах, из расселин которых упрямо пробивался тимьян. Там летнее ночное небо открылось им во всей своей безбрежности, чистоте и глубине.
– Ты знаешь, что мы все – дети звезд? – спросила Манон жарким шепотом, прямо ему в ухо, чтобы не нарушать тишину гор. – Когда много миллиардов лет назад звезды взрывались, шел дождь из железа, серебра, золота и углерода. И сегодня мы носим в себе это железо, эту звездную пыль. В наших митохондриях. Матери передают железо своим детям. И кто знает, Жан, может, в нас с тобой железо одной и той же звезды и мы узнали друг друга по ее свету? Мы искали друг друга… Мы – искатели звезд.
Он посмотрел на небо и подумал: может, еще можно увидеть свет умершей звезды, которая продолжала жить в них?
Они с Манон выбрали себе одну из сверкающих небесных жемчужин. Звезду, которая еще светила, хотя, возможно, давно уже канула в Лету.
– Смерть ничего не значит, Жан. Мы навсегда останемся тем, чем были друг для друга.
