Небесные жемчужины отражались в Йонне. Звезды качались, танцевали на воде, каждая сама по себе в своем одиночестве, лишь изредка отвечая лаской на ласки другой звезды, когда волны, сталкиваясь, на мгновение клали одну светящуюся жемчужину на другую.
Эгаре не нашел в небе их с Манон звезду.
Заметив, что Ида наблюдает за ним, он посмотрел на нее.
Это был зрительный контакт не мужчины и женщины, а двух людей, отправившихся в путешествие по рекам, чтобы достичь некой цели. Чтобы найти нечто определенное.
Эгаре видел боль, застывшую в ее глазах. Видел, что она отчаянно пытается подружиться с какой-то новой, «второсортной» реальностью, которая ей пока еще не по вкусу. Она была покинута кем-то или ушла сама, не дожидаясь, когда ее оттолкнут. Человек, который был для нее точкой опоры и ради которого она, по-видимому, многим пожертвовала, все еще лежал на ее облике незримой печатью грусти.
Здесь, на речных просторах, Ида искала не утешения – она искала себя. Свое место в этой новой, неизвестной, пока еще «второсортной» реальности. Для себя одной.
«А ты? – вопрошали ее глаза. – А ты, чужеземец?»
Эгаре знал только, что он хочет к Манон, чтобы попросить у нее прощения за свое глупое тщеславие.
– Мне не нужна была никакая свобода, – сказала вдруг Ида. – У меня не было никакого желания строить какую-то новую жизнь. Меня все вполне устраивало. Может, я не любила своего мужа так, как об этом пишут в книгах. Но это было неплохо. «Неплохо» – это уже хорошо. Этого достаточно, чтобы остаться. Чтобы не лгать. Чтобы ни о чем не жалеть. Нет, я не жалею о ней, об этой своей маленькой любви…
Анке и Коринна ласково смотрели на подругу.
– Это что, твой ответ на мой вопрос, который я тебе задала позавчера? – спросил Коринна. – Почему ты не ушла от него раньше, ведь он никогда не был твоей большой любовью?
Маленькая любовь. Большая любовь. В сущности, это же страшно – что есть разные «форматы» любви. Или нет?
Глядя на Иду, которая не жалела о своей прежней жизни – и при этом не кривила душой! – Эгаре опять засомневался.
– А… как
– Ему этой маленькой любви через двадцать пять лет стало недостаточно. Он нашел себе большую любовь. Она на семнадцать лет моложе меня и очень гибкая: она может красить лаком ногти на ногах, держа кисточку зубами…
Коринна и Анке прыснули. Вслед за ними рассмеялась и Ида.
Потом они играли в карты. Около полуночи по радиоприемнику передавали джаз. Веселую «Бай мир бист ду шейн», мечтательную «Cape Cod», а потом еще и Армстронга – грустную «We Have All the Time in the World».
Макс Жордан танцевал с Идой. Во всяком случае, время от времени передвигал ноги на миллиметр. А Коринна танцевала с Анке. Жан держался за стул.
Все эти песни он слышал в последний раз, когда Манон еще была жива.
«Когда Манон еще была жива» – жуть!..
Ида, заметив, что Эгаре отчаянно старается сохранить самообладание, что-то прошептала Максу и мягко отстранила его.
– Ну, давай вставай! – сказала она Жану, протягивая ему руку.
Хорошо, что он был не один при встрече с этой музыкой, рождавшей столько воспоминаний.
Его все еще сводило с ума сознание того, что Манон давно не было в живых, а песни, книги, жизнь – все продолжало себе существовать как ни в чем не бывало.
Как это возможно?
Как возможно, чтобы все это… продолжалось?..
Как он все же боялся смерти! И жизни. Всех этих дней и ночей, которые ему еще предстояло прожить без Манон.
Слушая эти песни, он видел Манон: как она ходит, как читает, лежа на диване, танцует. Видел, как она спит, как она мечтает вслух, как по-детски ворует с его тарелки кусочек любимого сыра.
– И из-за этого ты хотел остаток жизни прожить без музыки? Жан!.. Ты же так любил музыку! Ты пел мне, когда мне было страшно засыпать и терять драгоценное время, которое я могла бы провести с тобой. Ты сам сочинял песни – про мои пальцы на руках и ногах и про мой нос. Ты сам – музыка, Жан, до мозга костей. Как же ты мог так безжалостно себя убить?
Жан чувствовал ласковый ветер, слышал женский смех; он немного опьянел и исполнился чувства невыразимой благодарности за то, что Ида прикасается к нему.
Ему снилось, что он не спит.
