В булочной на площади перед церковью краснощекая бойкая дочь пекаря как раз вынимала из печи багеты и круассаны.
Судя по всему, она была вполне довольна своей жизнью – в маленькой деревенской булочной, которую летом осаждают речники, а в остальное время крестьяне, сборщики винограда, ремесленники, мясники и дауншифтеры, бегущие из городов Бургундии, Арденн и Шампани. Время от времени танцы на старой мельнице, праздники урожая, конкурсы кондитеров, клуб краеведов-любителей. Возможность подработать у художников, живших в округе в перестроенных каретных сараях, конюшнях и хлевах. Жизнь на природе, в тишине, под звездами, в краю красных лун.
Может, этого и вправду достаточно для полноценной жизни?
Эгаре собрался с духом и перешагнул порог старомодной лавки. У него не было другого выбора: он вынужден был в очередной раз повторить свой номер с натуральным обменом.
– Bonjour, Mademoiselle! Прошу прощения, вы любите книги?
После коротких переговоров она «продала» ему газету, несколько почтовых открыток с видом марины Сен-Маммес, багеты и круассаны – и все за одну-единственную книгу: «Колдовской апрель»[34], в которой четыре английские дамы укрываются от житейских невзгод в одном итальянском раю.
– Это даже больше, чем стоит весь ваш товар, – заверила она простодушно.
Открыв книгу, она поднесла ее к лицу и понюхала страницы. Лицо ее просияло.
– Пахнет омлетом! – заявила она и бережно опустила книгу в карман фартука. – Мой отец говорит, что чтение портит человека – это, мол, рассадник вольнодумства.
Она смущенно улыбнулась.
Жан уселся у фонтана перед церковью и разломил горячий круассан. О, как он славно дымился, как чудесно пахнула его золотистая мягкая внутренность! Он неторопливо ел, глядя, как просыпается деревня.
Эгаре вдумчиво написал несколько строк Катрин – хорошо зная, что мадам Розалетт не откажет себе в удовольствии прочесть это послание. Поэтому он решил адресовать его всем соседям одновременно.
Не слишком ли коротко и сухо? И пресно?
Мысли его устремились через реку, через поля и луга в Париж. Улыбка Катрин, ее стоны… Он вдруг почувствовал обжигающее тепло в груди. Правда, было непонятно, кому адресована эта внезапная тоска, это острое желание прикосновений, ощущения обнаженного тела и тепла под одним одеялом. Дружбы, родины, места, где он мог бы остаться и насытиться. Манон? Или Катрин? Ему стало стыдно от того, что они вдруг обе заполнили его сознание. И все же ему было так хорошо с Катрин! Неужели он должен запретить себе это? Неужели это было неправильно?
Мсье Эгаре поехал обратно, сопровождаемый почетным эскортом из канюков и поползней, зависавших высоко в небе и паривших на воздушных потоках над пшеничными полями. Встречный ветер раздувал его рубашку.
У него появилось чувство, что он возвращается на судно уже другим человеком, не похожим на того, который час назад уехал на велосипеде в соседнюю деревню.
Он повесил на руль велосипеда Иды полиэтиленовый пакет со свежими круассанами, букетиком алых полевых маков и тремя экземплярами «Ночи», которые Макс перед сном снабдил пространными надписями.
Потом сварил на камбузе кофе в ручной кофеварке, накормил кошек, проверил влажность воздуха в книжном салоне (удовлетворительно), уровень масла (на грани!) и приготовил «Лулу» к отплытию.
Когда «книжный ковчег» взрезал нетронутую гладь реки и устремился к выходу из гавани, Эгаре увидел, как на «Балу» открылась дверь и на корму вышла Ида. Он поднял руку и успел помахать ей, прежде чем «Лулу» скрылась за излучиной. Мысленно он от всего сердца пожелал Иде, чтобы в один прекрасный день она нашла другую, бóльшую любовь, которая компенсировала бы ей утрату прежней, маленькой.
Он спокойно вел судно курсом прямо в раннее утро. Прохлада плавно переходила в шелковое летнее тепло.
– А вы знали, что Брэм Стокер[35] увидел сюжет своего «Дракулы» во сне? – бодро спросил Эгаре, когда Макс час спустя с благодарностью принял от него чашку кофе.
– Увидел во сне? «Дракулу»? А мы что, уже в Трансильвании?
