Вместе с безумием мне даровали невосприимчивость к боли. Ушли они тоже в обнимочку, так что я теперь имею полное право воскликнуть: «Какая гадость эта ваша Святая Инквизиция!».
Доведенный до умопомрачения примитивностью обыденной жизни, я обработал себя так, что результату позавидовал бы и бывалый палач. Что мне теперь делать, не знаю. Денег почти не осталось. Лечиться придется самому, а тут еще эта боль… Не сдох от потери крови, когда творил все это — загнусь теперь, от болевого шока.
Я действительно хотел бы знать, кто все это придумал. Чья злая воля мешает мне пробиться сквозь толщу льда, всплыть, наконец, на поверхность и глотнуть хотя бы немного свежего воздуха? Кровь дробью стучит в висках… Перед глазами темные пятна… Я разбил голову об лед, вода вокруг меня стала розовой. О, как мучительны воспоминания!
Не может быть, чтобы все это происходило спонтанно. Ведь если так, то в этой жизни нет ничего, что бы ее оправдывало! Да, я маргинал, но таких, как я — сотни, тысячи, и все прекрасно живут… Нет, я не могу, я не должен заканчивать свою жизнь вот так!
Бежать. Бежать отсюда, пока еще есть силы в искалеченных членах. Домой. Домой, к Марине, к съемным сараям, к осточертевшим «друзьям». Бежать…
Но кажется, для меня уже поздно делать хоть что-нибудь. Я ведь и раньше никому не был нужен, а теперь — и подавно. «Простите, я не узнаю вас в гриме». Тьфу! Да пошли вы все! Я много раз забрасывал удочку, но не поймал ни драного носка, ни ботинка с мертвяка. И мог бы, с усердием робота, вновь и вновь штурмовать отвесную стену. И каждый раз, сорвавшись, говорить себе, что не все еще потеряно, что уж теперь-то точно получится, стоит лишь собраться с силами и снова броситься вверх. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — без надлежащей экипировки ты не поднимешься и на метр. Так зачем изводить себя в бесплодных попытках достичь вершины, с которой и сделать-то ничего нельзя, кроме как сигануть вниз, не в силах смириться с мыслью, что пребывание наверху ничем не отличается от полупризрачного существования в исходной точке. Ведь если разницы нет, — зачем платить больше, разбазаривая драгоценную жизненную энергию? Не проще ли остаться внизу и здесь же, внизу, тихо окончить свои дни, избрав своим девизом избитое «Не жалею, не зову, не плачу»? Разве того, через что мне пришлось пройти, недостаточно, чтобы понять: нет в этой жизни ничего, что бы ее оправдывало? Не так уж я и силен, чтобы снова начинать все с нуля. Здесь даже не в бессилии моем дело, а в том, что я понимаю: никакие действия не смогут помочь мне покинуть сраное болото, в котором я барахтаюсь почти всю жизнь. Наивно было бы полагать, что предел моих страданий достигнут. А если и так, — за этим пределом меня ждет всего лишь начало нового цикла мук. Зачем, если уже сегодня я не хочу ничего, кроме забвения?
Пускай же оно снизойдет ко мне! Пусть я растаю в кошачьих объятиях смерти, влекомый за грань, туда, где ждет меня вечный покой, подобный тому, в котором пребывает недвижный бог Абраксас.
Покой и свобода… Покой и свобода… Покой…
Ха-ха-ха-ха!
Лимон. Дохлая мышь танцует на задних лапках, пытаясь меня развлечь. Мириады черных пауков струятся по стенам вверх, выползая из разбитой башки того, кто еще вчера звался Георгием Гончаровым. Вчера это было в последний раз. Но на излете проклятый поэт все же смог заглянуть за Предел и увидел такое, от чего стало не по себе даже мне.
Нет в этой жизни ничего, что бы ее оправдывало. Всякое искусство абсолютно бесполезно. А мои творения бесполезны вдвойне, поскольку уж я и сам — доппельгангер, не имеющий права на существование, всю свою недолгую жизнь выдававший желаемое за действительное. Слышал с утра по радио: не за что биться, нечем делиться. Это про меня. Магритт с Эдвардом Джеймсом погребены под толщей времен. А ножницы — вот они, лежат в ящике стола, хищно подмигивая стальным кровожадным блеском. Взять их. И отрезать второе ухо. А следом за ним и нос, и все остальное, что нарушает симметрию… А потом…
Голодной крысой прыгнуть наперерез дыханию и завершить, наконец, картину, имя которой — Жизнь…
Труп Георгия Гончарова, с отрезанными ушами, носом, губами и гениталиями, вскрытыми венами, перерезанным горлом и множеством других повреждений, был обнаружен только двадцатого февраля, в понедельник. Он оставался бы невостребованным и дольше, кабы не дикая вонь, начавшая заползать в соседние квартиры. Соседи давно мечтали разделаться с хмурым юношей, чье безразличие к их существованию заслуживало, с их точки зрения, по меньшей мере, ссылки на Колыму. Лучшего повода для аутодафе нельзя было и представить, но сучий потрох в очередной раз продемонстрировал окружающим свое неуважение, не став дожидаться, покуда те за ним явятся. Яйца надо отрезать за такое, так ведь щенок и в этом всех опередил.
