Твен на секунду перехватил взгляд Кинты, и девушке почудилось, что он дразнится. Пришлось отвести глаза. Заявление Твена было слишком серьезным для крохотного гнездышка, которое они свили себе на чердаке. Кинта едва не поцеловала Твена снова, но она сомневалась, что ему этого хочется, – тем более что он отошел в сторону с пыльной рубашкой из кофра в руках. Вдруг он готовился с ней попрощаться?
Кинта смотрела, как бугрятся мышцы спины Твена, пока он переодевался из старой рваной рубашки в новую, растянувшуюся на его широких плечах.
Отчаянное желание не расставаться с ним прямо сейчас заставило Кинту предложить:
– Если домой тебе нельзя, может, проведешь день со мной? Фотостудия закрыта. – Пьер наверняка не заметил, что накануне Кинта не ночевала дома, и не переживал из-за этого. – Но я хотела снова пойти в лавку «Вермиллион» и поискать там звездный свет. Вдруг получится снять нити с потолка, и вдруг – кто знает? – ты сумел бы продать их и купить билет…
Слова неслись из нее потоком, как вода с горного склона.
– Да, – ответил Твен, поворачиваясь к ней. Он застегивал рубашку, и в уголках его глаз цвета морской волны появились морщинки.
– Да – тому, чтобы пойти в лавку? Или сплести больше кружева? Или провести со мной день?
– Да – всему. – Твен надел ботинки и куртку, схватил футляр со скрипкой и протянул Кинте руку.
Улыбка на лице девушки была ярче солнца, сочащегося в окно.
Из дома миссис Дэвенпорт они выскользнули по секретной лестнице, которая спускалась с чердака в подвал. Оказавшись там, они пролезли в оконце, выходившее на розовые кусты. Несколько колючек порвали новую рубашку Твена, но она все равно смотрелась лучше изношенной вчерашней.
Лавка «Вермиллион» оказалась закрыта, объявление на двери гласило: «Откроемся между полуднем и полуночью. Сразу как получится», – поэтому Кинта повела Твена в свою любимую кондитерскую.
Купив себе по кофе и сладкой булке, они направились к возвышающимся над морем утесам, нашли скамью на променаде и сели. Утро выдалось прохладное, улицы засы´пали красные и оранжевые листья. Как порой случается в таких ситуациях, о случившемся между ними накануне вечером ни Кинта, ни Твен не говорили. Однако Кинта перехватывала взгляды, которые украдкой бросал на нее Твен. Перехватив четвертый, она рявкнула:
– Что смотришь? У меня крошки на лице? – Она торопливо отряхнула щеку рукавом.
Твену хватило такта изобразить смущение. Он принялся теребить застежки футляра со скрипкой, который нес с собой, и откашлялся:
– Нет у тебя на лице никаких крошек.
– Тогда перестань на меня таращиться.
– В лучах утреннего солнца ты просто загляденье.
Кинта была не из краснеющих девиц – ну у кого есть время на такую ерунду? – но этот парень полностью разрушил понимание того, к какому типу девиц она относится. Возможно, она таки была из девиц, которые краснеют, пробуждают магию или спят не с парнями, а
После завтрака такое было немного слишком, поэтому Кинта просто покачала головой и повернулась к морю. Над ними кружили чайки, громкими криками требуя крошек. В одном конце города на вершине скалы к запуску готовили огромный паровой дирижабль, последнее изобретение Сайнтифики. Вокруг него суетились мужчины и женщины в цилиндрах и защитных очках – проверяли датчики, махали руками, кричали.
– Как думаешь, когда откроется лавка «Вермиллион»? – выпалила Кинта. Комплимент Твена она проигнорировала, но заметила (вне себя от счастья), что в свете утреннего солнца Твен тоже чудо как хорош.
Твен пожал плечами.
– Подождем на улице? – не унималась Кинта.
Так поступить они, конечно же, могли. Других планов на день у Кинты не было. Студия Пьера по воскресеньям не работала, и за ее приходами и уходами фотограф не следил.
– Пойдем в Северонский музей, – предложил Твен, заканчивая свой завтрак. – Помню, я видел там звездный свет на картинах – на тех, что писáлись во времена Салона. Может, поймем, откуда его брали художники.
– Отличная идея! – с улыбкой похвалила Кинта. Мысль была настолько прекрасна, что она могла бы расцеловать за нее Твена. Но, разумеется, это шло вразрез с правилами.
Этого парня она больше целовать не станет.
К сожалению.
Они медленно направились к Лазури, прошли мимо лавки «Вермиллион» – по-прежнему закрытой и с опущенными ставнями – и наконец оказались перед Северонским музеем искусств. Его синяя крыша, выложенная глазурованной керамической черепицей, блестела как горсть сапфиров. Музей открылся перед самым их приходом и был почти пуст.
– Два билета. – Твен поставил футляр со скрипкой на прилавок и вытащил несколько монет. Тощая белая женщина с пучком седых волос на макушке оглядела его с ног до головы.
– В музее дресс-код, – сказала она, показывая на объявление у себя над головой. «Леди должны быть в шляпах; джентльмены – в шляпах и пиджаках».
– Ну тогда никаких проблем, – быстро проговорила Кинта, двигая монеты Твена через прилавок.
Твен схватил футляр со скрипкой и улыбнулся женщине:
– Уверяю вас, я не джентльмен, она не леди, так что эти правила нас не касаются.
