Прежде чем женщина смогла их остановить, Твен и Кинта бросились вверх по мраморной лестнице музея. Они бежали и смеялись, чем удивили богатых матрон, болтавших у статуи обнаженного мужчины. Матроны бросили на Твена и Кинту изумленные взгляды, но те бежали по лестнице как ни в чем не бывало.
– Сюда! – Твен взял Кинту за руку и повел ее по галереям, завешанным портретами богачей в пышных нарядах, вышедших из моды двести лет назад.
Остановились они в глубине музея – в галерее с окнами от пола до потолка, выходящими на море. На стенах висели картины, созданные будто не кистью художника, а полетом фантазии. Синий, зеленый, красный, желтый и оранжевый смешивались на полотнах в дикие узоры.
– Смотри! – Кинта показала на картину – морской пейзаж на заре. – Там звездный свет!
Девушка подошла к картине и наклонила голову так, что носом едва не задела полотно. Под слоями белого, синего, серого и нежно-розового мерцала серебряная нить, источавшая тепло. Твен остановился у картины и вгляделся в пейзаж.
– Красиво! – прошептал он.
Вместе они смотрели, как серебряная нить вибрирует под слоями краски, точно живая. Кинта едва удержалась, чтобы ее не коснуться.
Карточка на стене рядом с картиной гласила:
«Звездный свет на воде», Марали, 1646 г.
Замечание куратора: «Как известно, это последняя картина кисти Марали, основательницы Салона. По окончании работы над ней Салон распался, а секрет живописи с использованием звездного света был утерян. На все вопросы о том, почему она перестала писать картины с использованием звездного света, Марали отвечала, что цена слишком высока».
– О какой цене она говорит? – спросила Кинта. Марали была ее прапрапрапрабабушкой, и Кинте с детства внушали, что этим нужно гордиться. Но Элейна не объяснила дочери, почему Марали распустила Салон, а ни дневников, ни писем Марали, чтобы лучше понять ситуацию, не сохранилось.
– Понятия не имею. – Твен переводил взгляд с картины на карточку. Футляр со скрипкой он переложил из одной руки в другую. – Ты нормально себя чувствуешь после плетения кружева?
Кинта чувствовала себя куда лучше, чем нормально.
– Мне много лет так хорошо не было.
– Тогда, может, нет никакой цены? Ну или существенной нет? Может, Марали устала творить, используя звездные нити, а предлог с ценой выдумала?
– Может, и так. Но картина прекрасна.
Они долго наблюдали, как звездный свет мерцает и колышется под краской, а потом переключились на другие картины в зале. На каждой были волокна, пряди, россыпи звездного света, которыми выделяли части изображения. Кто-то из художников подчеркивал лица или тела, кто-то выкладывал из нитей луну, кто-то – пламя в пасти дракона. На миг Кинта задумалась: вдруг драконы так же реальны, как звездный свет, который нашли они с Твеном?
– Неужели мы забыли, как создавать такое? – спросила Кинта тихим от искреннего изумления голосом.
Положив футляр со скрипкой на скамью, Твен огляделся по сторонам. Удостоверившись, что в галерее, кроме них, никого нет – для большого города это было странновато, даже воскресным утром, – он вытащил кружевной платок из кармана:
–
Кинте до сих пор не верилось, что она создала из звездного света что-то столь прекрасное. Что она уподобилась Марали и другим художникам, которые прославили Северон. Ее мать очень гордилась бы ею.
Эта мысль едва не сбила Кинту с ног. Если бы мать только увидела, чтó ей удалось сделать!
«Ты рождена для великих дел».
Прежде чем воспоминания сразили Кинту наповал, за спиной у нее раздался голос:
– Святые небеса! Дети, что это у вас?
Кинта обернулась. У нее чуть челюсть не отвисла при виде особы, находившейся с ними в галерее.
Твен никогда не видел касорину своими глазами. Разумеется, он видел ее изображение на монетах – как-никак в Эксе она была почти королевой, – ну и портреты касорины, обвешанной драгоценностями, висели в Североне везде, даже в этом музее, но встретить ее в реальной жизни было чем-то совершенно иным. Первой его мыслью, после того как, обернувшись, он перехватил взгляд касорины, устремленный на них с Кинтой, было то, что она куда старше женщины на портретах. Второй мыслью было то, что, продолжая таращиться, он заработает себе неприятности. Твен потупился, а Кинта присела в глубоком реверансе.
– Миледи, – пробормотала Кинта.
– Встань, дитя. – Кожа у касорины была темно-коричневая, в уголках глаз и на лбу – морщины. В серебристо-седых косах сверкали бриллианты, наряд состоял из роскошного пурпурного платья и шляпы с веером перьев гагарки.
Твен оглядел галерею. Неужели они были наедине с касориной? Словно прочитав его мысли, глава Экса улыбнулась:
– Я осматриваю галереи со звездным светом утром каждого воскресенья. Моя свита – у музея, но в такую рань здесь обычно никого нет.
– Мы можем уйти. – Кинта двинулась к двери.
– Останьтесь, – велела касорина. – Вы должны показать мне свою диковинку. – Касорина потянулась за кружевным платком, и Твен неохотно передал его ей. Едва передав, он остро ощутил отсутствие волшебного кружева.
