После того как Твен нашел новые нити звездного света, на душе у них с Кинтой стало легче. Пролетал октябрь, каждый день был более-менее похож на другой и при этом абсолютно уникален. С Кинтой они познакомились двадцать девять дней назад, и теперь Твен был безумно, безоглядно, безнадежно в нее влюблен. И почти не сомневался, что его чувство взаимно. Не то чтобы Кинта говорила ему об этом.
Твен больше не просил Кинту уехать из Северона вместе с ним, даром что хотел этого каждый день. Он подождет, как и обещал, до ночи перед балом.
По утрам они читали о магии звездного света, гуляли по улицам Северона и исследовали Аурипигмент. После обеда Кинта плела кружево. Выяснилось, что Твен в кружевопряды не годится. Он пробовал, но в итоге лишь путал нити или рвал готовые куски. Плести кружево могла только Кинта. Еще выяснилось, что Кинта могла начать узор по книге, но по его мотивам сплести что-то свое. У обоих накопились вопросы о том, как действует магия и откуда взялся звездный свет, но ответы не находились ни в книгах касорины, ни в Большой библиотеке.
Пока Кинта плела кружево, Твен сидел рядом и читал или пересказывал ей новости о большом мире, которые услышал во дворце. Еще он проводил много часов, разглядывая карту, висевшую на стене библиотеки, и потчевал Кинту историями о странах-соседках Экса и о тех, которые он планировал посетить.
– Ты когда-нибудь замечала, что наша часть мира похожа на скалящегося волка?
Кинта оторвала взгляд от работы, чтобы фыркнуть, но Твен взял ее за руку и подвел к карте.
– Я серьезно. Посмотри: Северон и Экс – верхняя челюсть и зубы; Реу – морда; Вестун – волчья голова. Озеро Наватар – глаз; Цана – ухо. На юге Иситар – часть нижней челюсти.
– Чем тогда становится бедная Иксилия? – спросила Кинта, показывая на узкий остров между Эксом на севере и Иситаром на юге.
– Мой отец говорил, что Иксилия зажата, как кусок еды между волчьими челюстями. Именно поэтому иксилийцы так упорно делают из своих граждан самых жестоких бойцов на свете.
– Ни за какие коврижки не поехала бы на Иксилию, – засмеялась Кинта. – И не сказала бы Дэймену про то сравнение.
С Дэйменом, ученым с Иксилии, они сталкивались еще несколько раз, водили его по городу, показывали ночной рынок и большие музеи. Лавку «Вермиллион» они ему почему-то не показали – возможно, из-за настойчивых вопросов ученого об их работе или из желания сохранить лавку в тайне. Дэймен со всем его дружелюбием был для них случайным прохожим. Ни Твен, ни Кинта не станут очень сильно скучать по нему, когда после Бала Ученых он вернется на Иксилию.
– Обещаю не говорить Дэймену, что его страна похожа на кусок еды в волчьей пасти, – отозвался Твен.
Кинта засмеялась своим особенным смехом, подобным лучам солнца на воде, и Твену захотелось рассказать ей о приключениях, в которые они могли бы вместе пуститься. Но это означало бы сказать Кинте, что он хочет совместного будущего. А Твену не хотелось так ее напрягать. Пусть даже он знал, что такого будущего хочет. Каким бы оно ни было.
Каждый вечер, закончив плести кружево в библиотеке касорины, они исследовали по одной новой комнате в лавке «Вермиллион».
В той лавке они видели много чудес.
Они видели комнату, созданную из времени и полную часов.
Они видели комнату, целиком сотканную из нитей тени, во мраке которой, судя по табличке на двери, можно потеряться на добрую половину века.
Они видели комнату, выделенную под шляпы и непростительно очаровательную.
Они видели фотокомнату, каким-то образом заполненную сотнями фотографий из жизни их обоих. Твен нашел детские фотографии своей матери, младенческие фотографии их с Зандом и несколько семейных фото из отпусков. Была и целая фотостена о лете, проведенном на озере Наватар; и галерея, посвященная году, когда его родители учились в знаменитом Иситарском университете. Кто сделал эти снимки и как они попали в лавку, Твен не знал.
Они видели комнату с иголками и нитками для восстановления целостности нарушенных обещаний. Они видели комнату, полную радужного морского стекла, в разных кусочках которого виднелись разные части света. Они видели даже комнату с пожеланиями в бутылках. По ней они шли очень-очень осторожно.
В каждой из комнат они узнавали что-то новое о себе и о лавке «Вермиллион».
Старуха, которую, как выяснилось, звали Сорчия, за свой долгий век будто прожила сотню жизней. При каждом посещении она рассказывала им о разных местах, в которых была с лавкой «Вермиллион». Принципы ее действия Твен до конца не понимал, но получалось, что лавка перемещалась в пространстве, направляясь туда, где магия должна была быть обнаружена или где в ней нуждались. Сорчия никогда не представляла ни как долго задержится на одном месте, ни сколько проживет. Но к лавке «Вермиллион» она была привязана до самой смерти, а после владение ею перейдет к кому-то другому.
– Получается, вы никуда уйти из лавки не можете? – спросила Кинта, наморщив лоб.
