Повязки, черные, закопченные, ослабли. Джош увидел кусочек розовой плоти. Он бережно взял руку Сван в свою и стал разматывать повязки. Заскорузлая ткань отходила с треском. Сестра оттолкнула от лица дуло винтовки и прошла мимо Анны к кровати. Анна не пыталась остановить ее, потому что тоже подошла посмотреть.
Нервными пальцами Джош осторожно разматывал почерневшие повязки. Они отрывались вместе с прилипшими к ним кусочками поврежденной кожи Сван, а под ними виднелась чистая розовая кожа.
— Что там? — спросила Сван, нарушая молчание. — Что-то не так?
Джош оторвал кусок другой повязки. Та расползлась у него под пальцами, как пепел, и он увидел на ладони Сван розовую, чистую, неповрежденную кожу. Он знал: для того чтобы затянуться, рубцам понадобилась бы по меньшей мере неделя, а потом еще месяц, чтобы все зажило. Больше всего он беспокоился, что в раны проникнет инфекция и руки Сван останутся в рубцах, искалеченными на всю жизнь. Но теперь…
Джош нажал пальцем на розовую ладонь.
— Ой! — сказала Сван, отдергивая руку. — Больно!
Руки у нее болели, их покалывало, они были теплыми, как будто обгорели на солнце. Джош побоялся снять остальные повязки, не желая обнажать нежную кожу. Он посмотрел на Глорию, которая стояла рядом с ним, потом на Сестру. Его взгляд упал на стеклянное кольцо, сверкавшее у нее в руке.
Чудесное кольцо, говорила она.
И Джош поверил.
Он встал.
— Я думаю, нам о многом нужно поговорить, — сказал он.
— Да, — согласилась Сестра, — полагаю, что так.
Трейлер потряс крик. Женщина, которая лежала на голом матрасе, завернувшись в грубое одеяло, застонала в мучительном сне. Руди снова заполз к ней в кровать, он держал ребенка с разбитой головой. Она ударила его ногой, но Руди ухмылялся гнилым ртом.
— Ну же, Шейла, — пробурчал он. Голос его со свистом шел из глубокого разреза на горле. — Так-то ты встречаешь старого друга?
— Убирайся прочь! — закричала она. — Убирайся прочь… Убирайся прочь!
Но он, весь скользкий, снова подползал к ней. Глаза его ввалились глубоко внутрь, и на лице зияли гнилые дыры.
— Ах-х-х-х, — обиделся он, — не будь такой, Шейла. Мы с тобой забавлялись и были счастливы слишком много раз, чтобы ты пинком выгоняла меня из кровати. Других-то ты пускаешь?
Он протянул ей посиневшего младенца и сказал:
— Видишь? Я принес тебе подарок.
А потом на этой разбитой голове открылся маленький ротик, и из него вылетел вопль, от которого Шейла Фонтана окаменела. Она зажала уши, а из широко распахнутых застывших глаз потоком хлынули слезы.
Призраки появлялись и уносились, а Шейла оставалась наедине с собственным криком, который эхом отдавался в грязном трейлере. Обращенный к Богу стон непрерывно доносился из-за двери фургона.
— Заткнись, дура ненормальная! Чего разоралась? Пытаешься разбудить мертвецов? — завопил голос снаружи.
По лицу Шейлы текли слезы. Она чувствовала тошноту. Трейлер уже пропах рвотой и прогорклым дымом, а рядом с ее матрасом стояло ведро, куда она ночью справляла нужду. Она никак не могла унять дрожь и вдохнуть достаточно воздуха. Женщина потянулась за бутылкой водки, которая должна была стоять на полу у кровати, но не смогла ее найти и снова закричала — от разочарования.
— Ну же, открывай эту проклятую дверь! — Это был голос Джада Лоури, стучавшего в дверь прикладом ружья. — Он тебя хочет!
Она замерзла, пальцы ее наконец нашли горлышко бутылки, уже полупустой.
«Он хочет меня! — подумала она. Сердце у нее подпрыгнуло. — Он хочет меня!»
— Ты слышишь, что я сказал? Он послал меня за тобой. Давай пошевеливайся!
Она сползла с кровати и стояла с бутылкой в одной руке и одеялом в другой. В трейлере было холодно; от костра, пылающего снаружи, шел красный отсвет.
— Отвечай, если еще не разучилась разговаривать! — рявкнул Лоури.
— Да, — сказала Шейла, — я тебя слышу. Он хочет меня.
Ее трясло, и она бросила одеяло, пытаясь снять крышку с бутылки водки.
— Ну так идем! И он велел, чтобы от тебя сегодня хорошо пахло!
— Да. Он меня хочет. Он меня хочет.
Шейла снова отпила из бутылки, закрыла ее и стала искать фонарь и спички. Нашла их, зажгла фонарь и поставила его на туалетный стол, рядом с треснувшим зеркалом, висевшим на стене. Столик был сплошь завален высохшими пузырьками с косметикой, помадой, давно испорченными духами, банками с кремом и кисточками для туши. К зеркалу были прикреплены пожелтевшие картинки с молоденькими красотками из старых экземпляров «Гламур» и «Мадемуазель».
Шейла поставила бутылку водки рядом с фонарем и села на стул. В зеркале отразилось ее лицо. Глаза напоминали тусклые стекляшки, вставленные в болезненную, морщинистую развалину. Большая часть волос превратилась из черных в желтовато-седые, а на макушке стал просвечивать череп. Рот, обрамленный глубокими морщинами, был плотно сжат, как будто она постоянно сдерживала крик.
