- И все же, - пробурчал Ветнер, - все же, государь, в вашем королевстве тоже может вспыхнуть революция, которую вы так ненавидите. Посмотрели бы вы, что делается в столице!
Король надменно улыбнулся.
- Я не допущу этого, господин Ветнер. Будьте покойны, я этого не допущу.
Ветнер хотел было возразить, но, встретившись взглядом с королем, спросил:
- А третий путь, ваше величество?
- Третий путь - тот, который избрал я.
- О да, ваше величество, - Ветнер поджал губы, чтобы сдержать усмешку, - о да. Я помню, как давно, при нашей первой встрече пятнадцать лет назад (помните, в Берлине?) вы говорили, что мечтаете превратить свое государство в Королевство Красоты и Искусства.
Король повернул голову, на его лицо упал свет лампы, и Ветнер заметил, как тот постарел: на красивом, точеном лице проступили морщины, ярко-синие пронзительные глаза потускнели. В густых, черных с вороным отливом, чуть вьющихся волосах появилась седина.
- Я сделал много глупостей, - пробормотал Людвиг. - Я знаю, что меня считают безумцем, но лишь раз в жизни я совершил действительно безумный поступок. Лишь раз, когда позволил втянуть свое королевство в войну с Пруссией. Тогда погибли десять тысяч моих подданных, семь городов были сожжены дотла, до сих пор мы платим контрибуцию… И что же? Как раз эту войну все восхваляют и говорят, что это было единственным моим славным деянием. А ведь после этого я трижды отводил от королевства опасность войн, которые казались неминуемыми. Но именно это мне ставят в вину, как будто все только и мечтают о том, чтобы быть зарубленными, застреленными, заколотыми, сгореть заживо, а ради чего или кого, спрашивается? Ради своего короля? Но мне не нужны такие жертвы, мне отвратительны такие жертвы! А надо мной смеются в светских салонах, попы открыто проклинают меня с амвонов, а наглецы в парламенте, не таясь, заявляют, что королю-де следовало бы проявить больше решительности и, как они говорят, повести королевство по пути славы. Так кто же безумен? Я или они?
- Они считают, что - вы, ваше величество, - спокойно произнес Ветнер.
Глаза короля, до сих пор казавшиеся тусклыми и бесцветными, снова вспыхнули и засверкали как голубые карбункулы. Но вспышка эта длилась не более секунды, глаза Людвига вновь стали тусклыми, и музыканту происшедшее показалось наваждением или странной игрой света и тени.
- Да, - с усмешкой заметил король, - да, они действительно считают меня безумцем. Что это? Иногда мне кажется, что я правлю не людьми, а тупыми животными. Чем была моя столица раньше? Захолустьем, где жили ленивые бюргеры. Днем они сидели в своих конторах и лавках, по вечерам пожирали омерзительные сосиски и запивали их гнусным пивом, а затем несли свои тяжелые животы либо в постели к женам, либо в бордели, где забавлялись с дешевыми девками! И при этом все строили из себя святош!
- Они и сейчас занимаются тем же, - с досадой сказал Ветнер. – Но вдобавок они еще осмеливаются судить о моих операх, осмеливаются критиковать их! Поэтому я и хочу покинуть ваше королевство.
- Не говорите мне этого! Не говорите! Вы хотите оставить меня одного, в этом проклятом болоте среди гнусных жаб! Проклятое болото! – глухим голосом повторил король, глядя в окно, за которым шумел водопад. – Проклятые жабы! Что им нужно? Ходить с постными лицами к обедне, подсчитывать барыши, пожирать сосиски, забавляться с блудными девками и прославлять своего короля за то, что он время от времени ведет их на бойню! И больше ничего. Ничего!
- Люди неблагодарны, ваше величество, - вторил ему Ветнер.
- О да, увы, я это знаю. Я построил театры, где ставят оперы великие творцы, приглашаю лучших художников Европы, в королевстве, наконец, стали печатать книги… И что же? Театры неизменно полны, на выставки художников ходят толпы народу, книги раскупают, но при этом все продолжают меня поносить и считать безумцем! Почему? Почему?
- Они привыкли все измерять в деньгах. Поэтому ваше королевство так и не стало Королевством Красоты и Искусства, - изрек Ветнер. – Как оно может быть Королевством Красоты и Искусства, когда вместо моих опер ставят поделки бездарного д’Алемы, где визжат драные кошки, а директор Оперы, которого вы еще год назад велели уволить, до сих пор занимает свой пост!
Но король как будто не слышал этих слов оскорбленного маэстро.
- Деньги! - вскричал он, топнув ногой. - Деньги! Кто говорит о деньгах! Эти жмоты, тупицы, думающие только о собственном брюхе! Деньги! Да, я трачу много, очень много! И буду тратить еще больше! Я разорю их всех, разорю, ибо они этого заслуживают! О, с каким удовольствием я их всех разорю!
- Ваше величество, умоляю вас, успокойтесь, - проговорил Ветнер, испуганный этой вспышкой гнева.
- Право, маэстро, - тяжело дыша, произнес Людвиг, - я частенько сожалею о том, что в молодости не отрекся от трона и не уехал, например, в Париж или хотя бы в Зальцбург… Ах, Зальцбург, - вздохнул король, и на его лице появилось сентиментальное выражение, - Зальцбург! До него всего полдня пути, но там - все по-другому, не так, как в моем несчастном королевстве!