Но теперь архиепископу казалось, что фигурка святого Себальда на гробнице смотрит на него живыми глазами, и на губах святого видна странная улыбка. Архиепископ провел рукой по глазам, смахивая наваждение.
И тут по собору пронесся стон, тихий и жалобный. А затем раздался жуткий крик, походивший на ослиный рев. Архиепископ обернулся и увидел, что королевский брат упал на каменные плиты пола, рядом с гробницей, и стал биться в конвульсиях, а по его исказившемуся лицу побежали судороги боли.
- Снова началось! – воскликнул прелат, с досадой топнув ногой.
Два дюжих человека в черном тут же подбежали к принцу, ловко подхватили его и потащили прочь из собора. А из уст принца вылетали жалобные вздохи, обрывки молитв и псалмов, и все это чередовалось с площадной бранью.
- Когда же это кончится? – вдруг раздался его отчаянный крик. – Боже мой, когда всё это кончится?
Этот крик пролетел по собору и замер у алтаря. Люди в черном выволокли принца из собора и затолкали его в карету без гербов, в которой сидел еще молодой, красивый человек с удивительно холодными серыми глазами.
- Опять? – равнодушно произнес он.
- Ему стало плохо у гробницы, ваша милость.
- Как обычно. Какого черта он все время туда ходит? – голос молодого человека звучал неприятно и резко.
- Куда прикажете ехать, барон? – спросил один из людей в черном, севший на козлы, в то время как другой взгромоздился на запятки.
Молодой человек некоторое время невозмутимо наблюдал, как принц хрипит на сиденье кареты.
- В Лебенберг, - наконец, произнес он.
Карета тронулась.
В этот момент от огромной, уходящей под самое небо стены собора отошел высокий, долговязый человек, закутанный в плащ.
- Тот, что на троне, плох, - тихо прошептал он. – Но этот будет еще хуже.
Несколько мгновений незнакомец нерешительно переминался с ноги на ногу, а затем быстро зашагал по улице, спускавшейся вниз, к центру города, где его ожидал экипаж.
***
Небо из темно-лилового стало черным, высыпали яркие звезды, приветствуемые огнями бесчисленных лавчонок, дорогих ресторанов, дешевых пивных и сомнительных увеселительных заведений. На улицах толпились гуляки, повсюду раздавался смех. Уличные музыканты, отчаянно фальшивя, выводили на скрипках, флейтах, тромбонах, губных гармошках задорные мелодии, тут и там сновали торговцы сладостями и безделушками.
Но в этой веселой разноголосой музыке как будто звучали фальшивые ноты, а безмятежные и веселые лица казались неестественными масками, готовыми упасть, когда чья-то невидимая рука подрежет их тонкие шнурки. Теплый июньский воздух был полон тяжелого ожидания, как будто вот-вот должна была разразиться гроза.
Площадь перед оперным театром, выстроенным пятнадцать лет назад по приказу короля Людвига, также была полна народу. К театру то и дело подъезжали великолепные экипажи, из которых выходили знатные господа и дамы в великолепных нарядах, усыпанных сверкающими драгоценностями. Между этой частью площади, прилегающей к театру, и другой как будто пролегала невидимая граница. Чем дальше от театра, тем беднее выглядела публика, тем реже слышался смех, но тем ярче горели глаза, и в них уже не было веселья и безмятежности, в них сверкали ненависть и жажда бури.
Небольшая карета медленно двигалась через толпу в направлении Оперы, в ней находился человек, тайком подсматривавший за принцем возле собора. Было заметно, что он чувствует себя очень неуютно, хоть его и отделяли от толпы стенки кареты, украшенной фамильным гербом. Герб этот, судя по всему, был хорошо известен, ибо сидящий в карете то и дело слышал возгласы:
- Фон Плетценбург! Граф Карл фон Плетценбург! Королевский фаворит! Как же он покинул своего короля? Он же не вылезал из Лебединого замка почти год! Да нет, он наведывался в столицу! Королевский любимчик! Будь он проклят!
Узкое, недоброе лицо графа фон Плетценбурга было неподвижным, бледные губы плотно сжаты, и лишь руки – худые и нервные – то сжимались, то разжимались, выдавая его тревогу.
Карл фон Плетценбург принадлежал к одному из высших аристократических семейств королевства. Едва ли не с детских лет он близок к нынешнему королю Людвигу, воспитываясь во дворце. И говорили, что с возрастом дружба короля и графа переросла в нечто большее и пересекла все запретные линии. Граф фон Плетценбург, никогда не отличавшийся храбростью, человек болезненный, изнеженный, сейчас занимал пост личного адъютанта его величества. Ему было присвоено звание полковника гвардии. Говорили, что король хотел произвести своего любимца в генералы, но этому резко воспротивилась армейская верхушка, не желавшая видеть в своей касте дворцового хлыща, к тому же, возможно, и извращенца. Тем не менее королевские милости сыпались на графа как из рога изобилия, и это вовсе не добавляло ему всеобщей любви.