Король поднял глаза и увидел, что святой смотрит на него ожившей улыбкой. Людвиг отшатнулся.
- Ты! – воскликнул он. – Ты пришел сюда! Ты пришел!
Голова короля закружилась, и его охватило сомнение, действительно ли перед ним стоит святой Себальд, или это всего лишь галлюцинации.
Святой вновь превратился в обычное изображение.
- Нет! – вскричал король. – Не покидай меня, не покидай! Не оставляй меня! Я знаю, почему ты уходишь! Я слишком грешен, но ты же знаешь, как я раскаиваюсь! Моли за меня Бога, моли, чтобы он простил меня! Не оставляй меня, Себальд! Я король, но у меня нет могущества, я человек, но у меня нет сил! У меня нет больше ничего кроме веры, которую я всегда презирал, но теперь знаю, что важна вера и любовь, ибо все остальное – шелуха и обман!
Глаза Людвига застилал туман, сквозь который он видел странное сияние.
- Ты знаешь, Себальд, - шептал король, - ты знаешь, почему я перестал ходить в собор, где стоит твоя гробница? Потому я понял: тебя там нет. Люди думали, что заточили тебя в этой пышной гробнице и что ты оттуда ни за что не выберешься. Глупцы! Тебя там никогда и не было.
И тут перед взором Людвига возникли видения: ясные и четкие. Он видел Себальда, видел, как тот просит, чтобы его похоронили там, где он умрет, подле дороги за городскими воротами, и как многие не хотят, чтобы его желание было исполнено. И еще он видел, как Себальд, закутавшись в старую, полинявшую накидку, сидит на грубо сколоченном табурете в ветхом домишке возле самых городских ворот, и при свете сальной свечи старательно выводит буквы на пергаментном свитке. Этот свиток, согласно его воле, передали в тайный королевский архив, где он и хранился на протяжении столетий. Но никто из длинной череды королей, сменявших друг друга на троне, не понимал смысла слов, написанных святым Себальдом.
- А я понял, - шептал Людвиг. – Я понял. Твои слова были адресованы мне. Ты предсказал мою судьбу, Себальд, ты предсказал мою судьбу. Тогда я не поверил тебе. Но теперь я вижу и свое прошлое и будущее. И не страшусь его.
Сияния больше не было. Часовня по-прежнему была наполнена слабым мерцающим светом, лившимся через витражи.
И тут дверь часовни с тяжелым скрипом отворилась. На пороге стоял принц Отто, и глаза его были полны мрака.
***
Старая карета, запряженная двумя клячами, с грохотом катила по дороге на юг, в направлении австрийской границы. На карете не было ни гербов, ни каких-либо украшений, еще накануне она принадлежала небогатому торговцу полотном, и несчастные клячи принадлежали ему же. Но это добро торговец полотном продал за бешеные деньги, ибо покупка совершалась в ночь мятежа. Как бы ни был напуган торговец происходящим, у него хватило ума сообразить, что продажа кареты и лошадей в такую ночь может принести целое состояние. И он действительно разбогател, благо в те времена в ходу было звонкое золото и серебро, которым гораздо труднее обесцениться, нежели бумажным ассигнациям, способным за несколько минут превратиться в никому ненужный хлам.
Старые клячи ошалели от непривычной для них бешеной скачки по ночной дороге, время от времени они пытались издавать что-то похожее на испуганное ржание. Колеса карты стучали, скрипели и трещали, сам же рыдван, похожий на огромный ушат помоев, трясся так, что, казалось, вот-вот развалится на куски и выплеснет все содержимое в придорожную канаву.
И если бы не этот стук, скрип и треск, можно было бы услышать, как из кареты время от времени доносятся женский визг и приглушенные мужские проклятья. Трудно было представить себе, что в этом помойном ведре бултыхаются те, кто еще минувшим вечером вершил судьбы пусть маленького, но все же королевства. В рыдване сидели канцлер и начальник королевской гвардии, а вместе с ними - оперная прима.
Прическа примы, похожая на башню, съехала набок, тушь и румяна текли, отчего прима стала похожа на древнее страшилище.
- Помогите! Помогите! – то и дело принималась истерически вопить прима, обращаясь неизвестно к кому.
А время от времени этот, отчего-то полюбившийся ей крик, сменялся воплем:
- Глупцы! Мерзавцы! Дураки! – и так же было не вполне понятно, к кому этот крик был обращен.
- Замолчите, вы! – поначалу кричал в ответ начальник гвардии, но чем дальше, тем все более непристойные выражения слетали с его уст.
А почтенный канцлер, который становился то красным как рак, то серел как грязная простыня, причитал:
- Амели, душечка, успокойтесь, умоляю вас, успокойтесь… Дорогая, возьмите этот платочек, вытрите носик… Ай, зачем же так царапаться!
- Помогите! Помогите! – вопила прима во всю силу своих тренированных легких.
- Амели… - канцлер быстро терял терпение и, наконец, не выдержав, повторил вслед за начальником гвардии некий не вполне уместный эпитет в отношении прекрасной дамы.
Ответом стала новая партия примы, состоявшая из трех, повторявшихся на разные лады слов:
- Глупцы! Мерзавцы! Дураки!