Спустившись по винтовой лестнице, Карл оказался в маленьком темном коридоре, в котором была дверь, выходившая в тихий переулок, до которого еще не докатились волны мятежа. В этом переулке Карла ожидала лошадь. Он должен был отправиться на север, где на границе с Пруссией были расквартированы войска – не лощеная и бесполезная королевская гвардия, не спившиеся, потерявшие всякую боеспособность гарнизоны из столичных пригородов, а настоящие боевые части, вымуштрованные генералами старой закалки, ни на миг не забывавшими, что над севером парит прусский орел, не отрывающий хищных глаз от маленького королевства.
Но в темноте Карл перепутал дверь и вместо улицы оказался в огромном, пустынном зале кафедрального собора. Эта дверь выходила из бокового нефа прямо к гробнице святого Себальда, и Карл увидел, что гробница освещена странным красноватым светом, напоминавшим полыхание пожара и лившимся откуда-то сверху, в то время как весь остальной собор был погружен во мрак. Но этот свет не мог быть отсветами пожара, поскольку кварталы, окружавшие собор, не были охвачены огнем.
Взгляд Карла упал на маленькую фигурку святого Себальда. Карл замер: на губах святого была улыбка, которую он видел в монастыре Гармштайн, во время беседы с архиепископом. Быть может, и фигурку в монастыре, и барельеф гробницы изготавливал один и тот же мастер. Но отчего-то Карлу показалось, что улыбка на лице святого не могла быть творением рук человеческих: она была слишком живой. Карл затрепетал, он не мог оторвать глаз от этой улыбки, как будто ждал, что святой вот-вот оживет и скажет нечто очень важное. Сердце Карла билось все сильнее, голова кружилась, и ему вдруг показалось, что окружающий мир с его бесконечными предательствами, нелепыми мятежами, фальшивой любовью, мир, уставший от самого себя, вот-вот пойдет трещинами, начнет оседать, стремительно превращаясь в обломки, труху и пыль, а на его месте возникнет другой мир, сверкающий и радостный, где все, до последнего вздоха, до последней пылинки, будет настоящим.
Карл протянул руку, словно хотел ухватиться за этот рождающийся мир, и ощутил тепло мягкого, красноватого сияния. Его охватил восторг, дыхание перехватило, он зашатался и упал бы рядом с гробницей святого, но в открывшийся ему ослепительный, сверкающий мир неожиданно ворвался до тошноты знакомый крик:
- Граф! Это вы! О, какое счастье! Это вы!
Карл вздрогнул. Сияние над гробницей померкло. Он увидел герцогиню Брегергофен, а вместе с ней двух ее великовозрастных дочек.
Руки Карла бессильно опустились.
- Вы, - упавшим голосом сказал он, делая шаг в сторону. – Герцогиня, что вы здесь делаете?
В ответ на графа фон Плетценбурга обрушился поток слов, слез и возгласов. Герцогиня Брегерхофен и ее дочки наступали боевым клином, норовя вместе повиснуть у Карла на шее, а тот, пятился словно затравленный зверь, бросая полные упрека взгляды на святого Себальда, фигурка которого, казалось, была готова взорваться веселым смехом.
- Я спряталась в этом храме, - голос герцогини звучал как иерихонская труба, от которой, некогда пали стены библейского города, и казалось, что тяжелый потолок собора не выдержит этого голоса и вот-вот обрушится, - я спряталась здесь подобно женщинам героической древности, которые укрывались в храмах в надежде, что враги их не тронут. Я взяла с собой только своих дочерей, - продолжала она, строевым шагом наступая на Карла, а за ней двигались две дочки, - я взяла с собой только своих дочерей, потому что рядом с ними, - тут глаза ее стали круглыми и, казалось, сейчас вылезут из орбит, - потому что рядом с ними не было мужчины, готового подставить свое плечо, прийти на помощь, спасти их от когтей мятежников, бунтовщиков, революционеров! Я сама спасла своих дочерей! Я, несчастная, брошенная всеми женщина, спасла своих несчастных, брошенных всеми дочерей, я привела их в этот храм в надежде найти убежище и встретила здесь вас, мой дорогой граф! Это судьба, - теперь голос герцогини гремел по меньшей мере как две иерихонских трубы. - Это судьба! Наша встреча не случайна, граф! Небо выбрало вас для того, чтобы вы, мужчина, спасли нас, несчастных, слабых женщин…
Карл в ужасе ринулся прочь, в злополучную дверь, через которую проник в главное помещение собора, а вслед ему несся разъяренный рык герцогини.
- Предатель! Изменник! Трус!
На сей раз Карл не позволил себе ошибиться дверью. Он вскочил на коня и помчался прямо к городским воротам, выходившим на северную дорогу, по самому кратчайшему пути, не обращая внимания на стрельбу вокруг, перескакивая через баррикады и завалы, пару раз едва не свернув себе шею и еще пару раз чуть не погибнув от пули. Никто не смог бы узнать в этом сумасшедшем, измученном всаднике холеного и изнеженного королевского фаворита. Пожалуй, только герцогиня Брегерхофен узнала бы его, но она под причитания своих дочек продолжала оглашать трубными звуками собор, насылая проклятья на голову предателя, бросившего на произвол судьбы трех слабых женщин, пока не сбежались перепуганные служки и не увели герцогиню под руки.