Он обвинял ее в чрезмерной дерзости! Регент, похоже, утратил к ней всяческое сочувствие и настаивал на кандидатуре леди Тирвит. Та уже перекладывала свои вещи в сундуки Кэт, превращая ее комнату в свою, покуда несчастный мастер Эстли обреченно переносил имущество жены в более скромную комнатку в северном крыле.
Элизабет обнаружила, что может отныне побыть в одиночестве только ночью, и даже тогда леди Тирвит запирала дверь спальни и почивала в соседней комнате, пренебрегая обществом мужа на супружеском ложе. Впрочем, Элизабет с трудом могла представить их исполняющими супружеский долг.
Леди Тирвит держала ее под неусыпным надзором, и Элизабет страдала от нового режима. Ей приходилось проводить бесконечные часы в классной комнате, а долгими вечерами ее заставляли шить. Как же она это ненавидела! Играть на лютне и клавесине ей запретили, так же как танцевать и ездить верхом. Элизабет думала, что рано или поздно умрет от скуки. Даже мастера Эшема возмущало постоянное присутствие леди Тирвит во время уроков.
– У меня приказ, – говорила та всякий раз, когда он указывал, что ей там совершенно нечего делать.
Вдобавок ко всему Элизабет постоянно тревожилась за Кэт, которой ей отчаянно недоставало. Никто не рассказывал ей о событиях во внешнем мире, и она беспокоилась, что с Кэт обращаются плохо или пытаются сломить в погоне за новыми показаниями. Хуже всего было то, что Элизабет никому не могла довериться. За мастером Эшемом постоянно следили, и она не осмеливалась даже передать ему записку. Не могла она написать и сэру Уильяму Сесилу, ибо передать письмо тайком не было никакой возможности, – столь бдительны оказались ее опекуны.
Элизабет снова и снова умоляла сэра Роберта ходатайствовать от ее имени об освобождении Кэт, но тот неизменно отказывал. Она начала сомневаться, что вынесет подобное существование. У нее прекратились месячные, ее начали мучить сильнейшие головные боли, и порой она чувствовала себя так плохо, что не могла подняться с постели.
Наконец в начале марта, когда на деревьях набухли почки, сэр Роберт вновь призвал Элизабет и ее прислугу в большой зал.
– Бывший адмирал, – объявил он, – признан виновным в измене и лишен парламентом всего имущества.
Элизабет неподвижно сидела в кресле, глубоко дыша и пытаясь унять сердцебиение. Она знала, что лишение имущества предшествует казни и адмирал умрет с той же очевидностью, как день сменяется ночью. Тому, кто впервые затронул ее чувства, забавлялся с ней, целовал ее и, пусть ненадолго, вступил с ней в самую близкую из всех возможных связей, предстояло в скором времени кормить червей. Ей хотелось плакать, но все взгляды были устремлены на нее, и она не могла выдать ни единым жестом, что это известие хоть сколько-то ее тронуло. Впрочем, она сомневалась, что сумела бы плакать; она не испытывала ничего, кроме чудовищного потрясения и жалости… причем все больше к себе. Какой же она была глупой!
Все начали расходиться, и леди Тирвит, как всегда, остановилась позади убитой горем Элизабет.
– Что ж, этого следовало ожидать, – заметила леди Тирвит, когда они вернулись в классную комнату. – Он получил то, что заслужил.
– Кто знает – если бы его способности признали и нашли им применение, ему, возможно, и не пришлось бы идти на измену, чтобы добиться своего, – возразила Элизабет. – Несправедливо, когда в руках одного брата вся власть, а у другого нет ничего.
– Каждому свое, – заявила леди Тирвит. – Он всегда был негодяем. Особенно по отношению к своей бедной жене. – В голосе ее прозвучал неприкрытый яд.
– Ко мне он всегда был добр, – молвила Элизабет, думая, с чего ей вдруг захотелось защитить адмирала. Или она оправдывала себя?
– Да уж, нам всем об этом хорошо известно! – усмехнулась гувернантка.
– Вы прекрасно знаете, что я имела в виду, – упрекнула ее Элизабет.
– Вы ничем не можете его оправдать, – пренебрежительно бросила леди Тирвит.
И это была правда, нехотя признала Элизабет.
