В конце концов постыдные сплетни и низменные слухи отступили, и Элизабет решила не вспоминать о случившемся, отвергая любые домыслы и не давая никаких поводов для скандалов. Так она и поступила, нося скромную одежду, как подобало добродетельной протестантской девушке, отказавшись от драгоценностей, набожно посещая часовню, ведя экономную жизнь и пользуясь уважением при дворе и во всем государстве. Король, ее брат, любил Элизабет – она снова стала его милой сестренкой Темперанс. Он постоянно с ней переписывался и ждал ее визитов, хотя продолжал настаивать на строгом соблюдении всех формальностей в тех редких случаях, когда им позволяли увидеться. Каждый раз, получив его приглашение, она отправлялась во дворец с пышной свитой, как полагалось важной особе. Единственным ее увлечением оставалась музыка, без которой она не мыслила жизни, и не проходило ни дня, когда бы она не играла часами на своих инструментах или не приглашала в дом музыкантов.
Вошла постаревшая Кэт. Она страдала суставами после пребывания в Тауэре, но, как и прежде, отвечала за все хозяйство Элизабет. Когда Кэт пообещала совету, что впредь не станет строить планы замужества для своей подопечной, ей разрешили вернуться к Элизабет в конце того страшного лета, хотя к тому времени между Элизабет и леди Тирвит успели наладиться пусть и неприязненные, но вполне уважительные отношения. Именно леди Тирвит, любившая коллекционировать крылатые фразы, напомнила ей об изречении Цицерона «Semper eadem», которое Элизабет сделала своим девизом, вспомнив давний разговор с отцом, память которого она столь чтила. Но леди Тирвит никогда не заменила бы Кэт. Элизабет до сих пор помнила их счастливую встречу – обе плакали друг у дружки на плече, позабыв о положении и этикете…
– Что-то не так? – спросила Кэт, убирая со стола приборы.
Хотя письмо пришло накануне вечером, Элизабет никому о нем не сказала.
– Похоже, у меня снова болит голова, – ответила Элизабет, складывая бумагу и убирая в карман.
Ее головные боли – порой настолько сильные, что она не могла читать, – были наследием прошлых времен. Однако на сей раз она притворялась.
– Вам что-нибудь дать? – озаботилась Кэт. – Настой пиретрума?
– Нет, спасибо. Думаю, я немного отдохну.
Элизабет прошла в спальню и легла на кровать. Вспомнив, что всегда задергивала занавески, когда ее донимала головная боль, она встала и задернула их, прежде чем снова лечь и достать письмо. Если так пойдет и дальше, подумала она, у нее и впрямь начнется мигрень.
