– Начали жечь людей, – в ужасе прошептала Бланш Перри. – Я слышала, сэр Генри говорил, что в Смитфилде сожгли одного мужчину, а вскоре в Глостере отправился на костер епископ Хупер. Он страшно мучился – я не могла слушать. О миледи, откуда в людях такая жестокость?
Элизабет усадила Бланш на скамью рядом с собой и взяла ее за руки.
– Они верят, что, давая этим несчастным испытать адское пламя на земле, заставят их в последнюю минуту покаяться и тем спасти свои души, – серьезно объяснила Элизабет. – Они вовсе не считают это жестокостью, напротив, они полагают, будто проявляют милость. Что такое недолгое земное пламя в сравнении с адской вечностью? Такова их логика. Но мне сдается, что тем, кто отдал такой приказ, – не стану их называть – неведома жалость, и причина тому – новый союз с Испанией.
– Я в этом не разбираюсь, – печально проговорила Бланш. – Но я не могу забыть услышанное. Это ужасно!
– Избавь меня от подробностей, – поспешно сказала Элизабет. – Я вполне могу их представить.
Эхо всеобщих протестов против сожжений вскоре достигло Вудстока.
– Народ недоволен, – сказал сэр Генри. – Протесты ширятся, появляются мятежные сочинения против королевы и совета. Многие схвачены и закованы в колодки.
Учитывая начавшиеся в стране брожения и все растущее число отправленных на костер, новости и слухи расходились быстро, в том числе жуткие истории о страданиях протестантских мучеников – как их теперь называли.
– Большинство из них, несомненно, суть люди глупые и невежественные, – заметил сэр Генри за ужином. – Кто-то не знал «Отче наш», кто-то не перечислил таинства, – так я, по крайней мере, слышал.
– Им нужно просвещение, а не преследование, – сказала Элизабет. – Неужели никто об этом не подумал?
– Епископы и королевские чиновники ревностно исполняют свой долг, – отозвался сэр Генри, – и не задают лишних вопросов. В Гернси был чудовищный случай – не знаю даже, стоит ли вам рассказывать.
– Расскажите, – велела Элизабет.
Предупрежден – значит вооружен, особенно если учесть, что многие знали о ее прежней открытой приверженности протестантизму и, несомненно, догадывались, какой оставалась ее истинная вера.
– Это была женщина, – сказал сэр Генри, – беременная. Когда ее привязали к столбу, у нее начались схватки, и младенец родился, когда поджигали костер. Палач швырнул его обратно в пламя.
– О Господи, – проговорила Элизабет.
Позади нее в ужасе всхлипнула Бланш, прислуживавшая за столом.
– Часто хворост оказывается сырым, – безжалостно продолжал сэр Генри, – и сожжение затягивается надолго. Народ же вместо того, чтобы осуждать несчастных, ярится и делает все возможное для облегчения страдания еретиков. Дошло до того, что во избежание этого совет выделил для каждой казни дополнительную стражу.
– Мне кажется, что эти сожжения не искореняют ересь, а лишь поощряют ее, – заметила Элизабет. – Найдутся люди, которые сочтут, что реформатская вера стоит того, чтобы за нее умереть.
– Я слышал, – доверительно сообщил сэр Генри, – хотя и не уверен, что можно полагаться на местные слухи, ибо они обрастают множеством подробностей, прежде чем доберутся до нас, – так вот, масштабы преследований внушают ужас самому епископу Гардинеру, и он рекомендовал королеве применять более мягкое наказание, но та не согласилась. Возможно, это неправда.
А может, и правда, подумала Элизабет, вспоминая целеустремленность Марии и фанатичный блеск, который появлялся в ее взгляде всякий раз, стоило ей заговорить о своей вере. Отчасти же свою роль наверняка сыграло влияние ее мужа, короля Филиппа. Похоже, он полностью покорил королеву – или вскружил ей голову. Неужели она настолько потеряла разум, что готова была рисковать народной любовью – самым ценным, что только может иметь монарх?
