Гермиона поспешно прошла к дальней стене, где по счастливой случайности стояли пять огромных бочек. Она ещё раз огляделась, но другого выхода не было, и Гермиона укрылась за бочками как раз в тот момент, когда трое мужчин зашли в комнату, таща за собой четвёртого. Она подобрала с пола маленький камешек, нацарапала на ближайшей бочке руну прозрачности, и мурашки пробежали по её спине, когда Гермиона осознала, что на её глазах будет разворачиваться вовсе не счастливое воссоединение старых друзей. Дверь в винный погреб захлопнулась, и на мгновение комната погрузилась в почти непроницаемую темноту, пока один из Пожирателей не щёлкнул выключателем. Даже теперь свет был мягкий и приглушённый — дорогие вина не терпят яркого освещения, — но всё равно можно было достаточно хорошо рассмотреть происходящее.
Мужчина на полу бессвязно молил о пощаде, хватаясь за ноги трёх возвышавшихся над ним мужчин, но внезапно замолчал, когда дверь снова открылась и через порог переступил ещё один мужчина, неторопливо подошедший к распластанному на полу человеку и медленно заговоривший:
— Бартоломью, — губы Лестрейнджа растянулись в жуткой полуулыбке, от которой кровь стыла в жилах. — Как приятно наконец с тобой увидеться.
В ответ Гермиона расслышала лишь слабые всхлипывания мужчины, которого трое Пожирателей поставили на колени перед Лестрейнджем. Он судорожно прижимал руки к груди, не переставая бормотать и умолять о чём-то. Гермиона не отрывала глаз от происходящего, прекрасно понимая, что «дружеская встреча» не сулила ничего хорошего. Трое мужчин переместились за спину Лестрейнджа, ухмыляясь друг другу, хотя их искреннее веселье по крайней мере пугало не так сильно, как полубезумная улыбка самого Родольфуса.
— Я… Я… прошу прощения… — наконец выдавил из себя мужчина на коленях, собрав последние силы, чтобы облечь всхлипывания в членораздельные слова, которые всё равно было сложно разобрать из-за сбившегося дыхания и очевидного страха в его голосе. — П-п-пожалуйста… Простите меня.
Гермиона застыла в своём укрытии, боясь пошевелиться и с трудом сдерживая дрожь. Теперь мольбы мужчины перешли в настоящие рыдания, и слова вновь стало невозможно разобрать.
— Мне отрадно видеть, что ты сожалеешь о своём решении, — наконец произнёс Лестрейндж. — Предатель или нет, осознание собственных ошибок приносит радость, не так ли?
— Д-да, — отозвался мужчина сквозь рыдания, теперь в его голосе появилась искра надежды. Несмотря на то, что он уже стоял на коленях, мужчина склонил голову ниже и воздел дрожащие руки к Пожирателям. — Я… п-п-понимаю… что б-был… неправ.
Один из них что-то зло пробормотал и бросился вперёд, но был остановлен властно поднятой рукой Лестрейнджа, с лица которого не сходила кривая ухмылка.
— Терпение, Мальсибер, — произнёс он.
— Ты веришь ему? — зло выплюнул тот. — Он же грязный таракан! Давно пора раздавить его.
— Нет! — воскликнул Бартоломью, упав на живот и вцепившись в голень Лестрейнджа. — Пожалуйста… П-пожалуйста! Я вас умоляю!
— Не надо убивать его сразу, — ухмыльнулся другой Пожиратель. — Дайте сначала мне повеселиться.
Третий Пожиратель засмеялся:
— Небольшой Круциатус явно не повредит, — согласился он.
Всхлипы Бартоломью стали громче, а дыхание — чаще.
— Я… Пожалуйста!
Гермиона нервно вздохнула, чувствуя, как нос защипало от подступивших слёз. Одна часть её сознания кричала: «Иди! Спаси его! Эффект неожиданности на твоей стороне!». А другая, рациональная часть пыталась привести её в чувство: «Они слишком сильны! Тебя просто убьют! Обман раскроется, и все: Малфой, Элай, Паркинсон — все будут уничтожены!» Ладони Гермионы непроизвольно сжались в кулаки, пока внутри её раздирали противоречивые чувства, заставляя кровь вскипать в венах.
— Что скажешь, Барт? — как бы невзначай поинтересовался Лестрейндж. — Позволить им то, чего они хотят?
— Что угодно! Я дам… Я дам вам что угодно! Деньги! У меня есть… Я могу дать вам тысячи галеонов. Пожалуйста!
— Видимо, ответ отрицательный, — усмехнулся Лестрейндж. Он повернулся к другим Пожирателям, и его взгляд зажёгся маниакальным блеском.
Внутренности Гермионы словно скрутились в тугой узел, а лёгкие сжались, не пропуская кислород.
— Ах, Барт, Барт… — протянул Лестрейндж, вновь поворачиваясь к пленнику. Его голос звучал, как голос отца, случайно поймавшего сына, пытавшегося улизнуть из дома незамеченным. — Сколько проблем ты нам ещё доставишь?
— Нисколько! — мгновенно отозвался Бартоломью сквозь слёзы, в его голосе опять появилась тень слабой надежды. — Обещаю! Клянусь… Клянусь своей магией! Никогда… Это никогда… Вы больше никогда обо мне не услышите!
Холодный смех эхом отразился от стен.
— Я справедливый человек, — произнёс Лестрейндж, отсмеявшись. — Предлагаю выставить этот вопрос на голосование. Если хотя бы один из присутствующих посчитает, что тебя следует отпустить, мы так и поступим.
