– Милорд Уорик поручил сообщить вам, что первого июля он высадился в Кенте. Под его знамена собираются люди, и он идет на Лондон во главе огромной армии.
Раздались радостные крики. Гонец передал нам послание графа, которое мы с Мод прочитали молча, потому что для слуг в нем не было ничего интересного. Только сердечные приветствия, советы, как лучше отремонтировать крепостную стену, и заверения, что в Кале графине живется неплохо. Но, дойдя до последнего абзаца, мы с Мод обменялись испуганными взглядами, и у меня гулко забилось сердцу. Справившись с одышкой, я прочитала домочадцам вслух:
– «Желая избежать кровопролития, я снова по просил аудиенции у короля Генриха, заявив, что речь идет о жизни и смерти, и снова получил от каз». – Чтобы прочитать последнюю фразу Уорика недрогнувшим голосом, мне пришлось собрать все свои силы. – «Сражение неминуемо».
Изнывая от тревоги, я молилась, вышивала па плаще Джона все новых и новых грифонов и ждала новостей. В мозгу стучали мысли, от которых я не могла избавиться: «А вдруг Йорк потерпит поражение? А вдруг Уорика убьют? Что будет с Джоном и Томасом? Сдержит ли королева слово и позволит ли им остаться в живых? Освободит ли их или будет держать в заточении всю жизнь?» Ясно было одно если победит королева, она отдаст Миддлем и Рейгш роду Перси и выгонит нас на улицу. Поскольку мы обвинены в государственной измене, нас не простят, а если и простят, то мы станем бездомными – так же, как все наши друзья и родственники.
Прошло две недели. Новых гонцов не было. По ночам мне снились зловещие сны. Но однажды со стороны деревни донесся сигнал труб. Я уронила наземь венок из маргариток, который плела с Анни и Иззи, и поднялась, ощущая холодок под ложечкой. Окружавшие меня слуги замерли на месте, потом ожили и с криками помчались в замок, на кухню, в конюшни, пытаясь найти убежище. Рыцари и воины хватали оружие и устремлялись на крепостной вал. Подавив овладевший мной ужас, я схватила девочек, побежала в часовню, опустилась на колени перед алтарем и стала читать «Аве Мария»:
–
Шум усилился. Я крепко зажмурилась и забормотала молитву вслух. Внезапно в часовню влетел Руфус и оглушительно залаял.
Я открыла глаза. Рядом стоял Джон и смотрел на меня с улыбкой. Блики от зажженных свеч заставляли его сиять, как архангела. Я часто заморгала, не веря собственным глазам.
Он схватил мою руку и поцеловал в ладонь. Прикосновение его губ оказалось невыносимо нежным. Потом поднял голову и посмотрел на меня так же, как в Барнете, когда я рискнула всем, чтобы предупредить его о засаде Сомерсета.
– Мой ангел, – сказал он тем же звучным голосом, который я помнила. – Моя любовь…
Я с криком бросилась в его объятия и уткнулась лицом в грудь. Его руки сомкнулись на моей спине. Мы крепко обняли друг друга, и я заплакала от радости. Сколько раз я мечтала снова оказаться в этих объятиях! Теперь эти сильные руки обнимали меня снова. Я смеялась, ощущая звон в ушах и давно забытое счастье. От стен часовни отдавалось эхо, и пламя свеч колебалось в такт моему дыханию.
– Джон, Джон… – Мой голос дрожал так же, как моя рука; свет его глаз ослеплял меня. – Любимый, мой любимый… Благодарю Тебя, Господи! – В перерывах между слезами и смехом я целовала его ямочки, кончик носа и не могла остановиться.
– Мама, кто это? – прозвучал нежный голосок. Из-за моей спины появился гномик с темно-синими глазами, обрамленными каштановыми кудрями. Через мгновение к нему присоединился еще один.
Я оторвалась от Джона и посмотрела на наших детей.
– Это ваш папа, – нежно сказала я, чувствуя, как по щекам бегут сладкие слезы.
