Карл-Эрик беспомощно развел руками. Ему было нечего ответить зятю.
Патрик был потрясен, но из последних сил сохранял профессиональную невозмутимость. Он поднял ручку с пола и попытался сосредоточиться на записях в блокноте.
– Так кто изнасиловал Алекс? Это был кто-то из школы?
Карл-Эрик только кивнул.
– Это был… – Патрик замялся. – Нильс Лоренц?
– Кто такой Нильс Лоренц? – спросил Хенрик.
Биргит ответила ему голосом холодным как сталь:
– Он подрабатывал внештатным учителем в школе. Сын Нелли Лоренц.
– И где он сейчас? Его должны были посадить в тюрьму за то, что он сделал с Алекс. – Хенрик словно все еще недоумевал, о чем идет речь.
– Он пропал без вести двадцать пять лет тому назад, и после этого его никто не видел. Хотя меня тоже интересует вопрос, почему на него не заявили в полицию. Я искал в наших архивах, там нет ничего подобного.
Карл-Эрик прикрыл глаза. Хедстрём никого ни в чем не обвинял, но Карлгренам приходилось перед ним оправдываться. Каждый вопрос колол Карла-Эрика словно иголка, напоминая об ошибке, совершенной четверть века назад.
– Мы не заявляли в полицию. Как только все выяснилось, я побежал к Нелли и рассказал ей о том, что сотворил ее сын. Я был решительно настроен написать заявление и прямо сказал ей об этом, но…
– Но Нелли пришла ко мне и предложила уладить дело миром, – перебила мужа Биргит. – Она сказала, что нет смысла лишний раз унижать Алекс, чтобы вся Фьельбака от мала до велика тыкала ей в спину пальцами. В наших общих интересах, сказала она, чтобы все это осталось между нашими семьями. Так оно будет лучше, и для Алекс тоже.
Биргит сидела на диване прямая как палка.
– Нелли устроила меня на хорошую работу здесь, в Гётеборге, – подхватил Карл-Эрик. – Мы оказались не лучше всех тех, кого ослепили деньги и посулы.
Он оставался беспощадно честен сам с собой. Времена самооправданий и замалчиваний миновали.
– Деньги не имели никакого значения; что ты такое говоришь, Карл-Эрик, – возмутилась Биргит. – Мы думали только о счастье дочери. Что бы она выиграла с того, если б все узнали, что с ней случилось? Мы дали ей возможность жить дальше.
– Нет, Биргит, мы дали
Они смотрели друг на друга через стол. Карл-Эрик знал, что есть вещи, которые нельзя исправить, но Биргит этого никогда не понимала.
– А ребенок? Что случилось с ним? Его отдали в приемную семью?
Снова молчание. На вопрос Патрика ответил новый голос по ту сторону приоткрытой двери:
– Нет, ребенка не отдали в приемную семью. Они решили оставить девочку себе и лгать ей, кто она на самом деле.
– Юлия! – закричала Биргит. – Я думала, ты у себя наверху…
Карл-Эрик повернулся и увидел в дверях Юлию. Должно быть, она незаметно прошмыгнула в гостиную со второго этажа. Он задался вопросом, как долго она здесь стояла.
Юлия прислонилась к дверному косяку и сложила руки на груди. Все ее бесформенное тело выражало протест. Времени было четыре часа дня, но она до сих пор не сняла пижамы. Не похоже было также, чтобы она хотя бы раз в неделю принимает душ. От жалости в груди Карла-Эрика закололо еще сильней. Бедный, бедный гадкий утенок…
– Если б не Нелли, то есть бабушка, я никогда не узнала бы правды, ведь так? Вы ни за что не признались бы мне, что моя мама никакая мне не мама, а бабушка, а папа на самом деле дедушка, а та, кого я называла сестрой… моя мать. Вам все понятно или повторить? Это ведь действительно сложновато.
Последний вопрос был обращен к Патрику. Юлия как будто наслаждалась выражением ужаса на его лице.
– Несколько извращенно, не так ли? – Она понизила голос до театрального шепота и приложила палец к губам: – Только тссс… никому об этом не говорите. Что скажут люди? Только представьте себе, что на улицах будут судачить о честном семействе Карлгрен…
Затем снова возвысила голос:
– Но, слава богу, Нелли открыла мне все это, когда летом я подрабатывала у нее на фабрике. Она рассказала мне, кто я такая, то есть только то, что я имею право знать. И я впервые увидела свою жизнь как бы со стороны, поняла, что с самого начала мне не было места в этой семье. Иметь такую сестру, как Алекс, нелегко, но я боготворила ее. Она была всем, чем я так хотела быть – и не была. И я видела, какими глазами все смотрели на меня и на нее. Сама Алекс предпочитала меня не замечать, но от этого я боготворила ее лишь еще больше. Нелли объяснила мне почему. Алекс просто не могла меня видеть. Выродок, плод насилия, я одним своим присутствием напоминала ей о том, о чем она больше всего хотела забыть. Неужели вы не понимаете, как это на самом деле ужасно?
