– Не понимаю, к чему эти вопросы? Какая разница, когда мы уехали, в семьдесят седьмом или семьдесят восьмом? Наша дочь мертва, а вы наседаете со своими вопросами, как будто мы виновны… Кто-то ошибся, заполняя документы, такое бывает. Мы уехали весной семьдесят седьмого, и наша дочь поступила в школу в Швейцарии.
Патрик с сочувствием посмотрел на Биргит, которая горячилась все больше.
– Мне не хочется лишний раз огорчать вас, фру Карлгрен, сейчас вам и без того приходится нелегко. Но моя информация верна. Вы переехали в Гётеборг не ранее весны семьдесят восьмого, и ничто не указывает на то, что предыдущий год вы находились в Швеции. Поэтому я вынужден повторить последний вопрос: где вы были между весной семьдесят седьмого и весной семьдесят восьмого?
Взгляд Биргит взывал о помощи, но Карл-Эрик твердо решил не оказывать ей больше той поддержки, которой она от него ждала. Он знал, что действует на благо семьи, даже если на первых порах это причинит кому-то боль. Собственно, выбирать здесь было не из чего. Поэтому он откашлялся и заговорил:
– Мы находились в Швейцарии – я, моя жена и Алекс.
– Молчи, Карл-Эрик, ни слова больше!
Он проигнорировал эту ее реплику.
– Мы уехали в Швейцарию, потому что наша двенадцатилетняя дочь была беременна.
Карл-Эрик не удивился, увидев, что Патрик Хедстрём уронил от неожиданности ручку. Что бы там ни подозревал этот молодой полицейский, услышать такое он точно не рассчитывал. Да и какое воображение нужно иметь, чтобы только представить себе такое?
– Моя дочь была изнасилована и забеременела, будучи сама ребенком.
Карл-Эрик услышал, как дрогнул его голос, и прижал к губам кулак, чтобы собраться. Лишь спустя некоторое время он смог продолжить. Биргит не решалась даже смотреть на мужа, но отступать было поздно.
– Мы давно заметили, что с ней что-то не так, но не могли понять, что именно. До того Алекс была веселой, спокойной, но в шестом классе вдруг изменилась. Она стала молчаливой, замкнулась в себе. К ней перестали ходить одноклассники. Бо́льшую часть дня она пребывала в странном оцепенении, как будто не понимая, где находится. Поначалу мы не придавали этому большого значения. Думали, это всего лишь такой период, который скоро закончится. Первая стадия взросления, я не знаю… – Он снова откашлялся; боль в груди усилилась. – Она была на четвертом месяце, когда мы наконец поняли, в чем дело. Мы и раньше обращали внимание на некоторые признаки, но просто не могли в это поверить… Мы даже представить себе не могли…
– Карл-Эрик, милый…
Лицо Биргит стало похоже на серую маску. Хенрик сидел подавленный, как будто никак не мог взять в толк, что такое сказал Карл-Эрик. Тот и сам слышал, как неправдоподобно это прозвучало вслух. Двадцать пять лет тайна дочери была заперта у него внутри. Из любви к Биргит он заглушил в себе потребность выпустить ее наружу. И вот теперь слова хлынули сами собой.
– Аборт мы исключили сразу, только не при таких обстоятельствах. Мы не оставили Алекс возможности выбирать, даже если она и смогла бы принять решение в такой ситуации. Мы ни разу даже не поинтересовались тем, как она себя чувствует и чего хочет. Мы решили всё замолчать. Забрали ее из школы, увезли за границу и оставались там, пока не родился ребенок. Никто не должен был знать об этом. Что скажут люди?
Последние слова Карл-Эрик произнес с особенной горечью. Что может быть важнее чужого мнения? В списке приоритетов оно стоит выше счастья родной дочери и семейного благополучия. Но Карл-Эрик не мог переложить всю вину на Биргит. Она была одной из тех, для кого важнее всего то, как все выглядит со стороны. С другой стороны, проанализировав свое поведение в течение этого года, Карл-Эрик пришел к выводу, что и сам шел у нее на поводу ради незапятнанности фасада. Он почувствовал, как из желудка к горлу поднялось что-то тошнотворно-кислое, и несколько раз сглотнул, прежде чем продолжить:
– После родов мы записали ее в школу-пансион, вернулись в Гётеборг и продолжили жить.
Каждое его слово было исполнено горечи и самоуничижения. Глаза Биргит были полны злобы, быть может, даже ненависти. Она уставилась на мужа так, словно хотела заставить его замолчать силой своей воли. Но он-то знал, что все началось в тот день, когда Алекс обнаружили мертвой. Карл-Эрик понимал, что в этой истории они должны дойти до конца, заглянуть под каждый камень и вытащить на свет божий всех гнездящихся там тварей. И лучше открыть всю правду самим, своими словами. Его, Карла-Эрика, словами, раз уж так получилось. Наверное, это следовало бы сделать раньше, но мужество созревало в нем постепенно. Звонок Патрика Хедстрёма стал последней каплей.
Карл-Эрик понимал, что сильно недоговаривает. Усталость лежала на нем, словно ватное одеяло, и он предоставил Хедстрёму задавать вопросы, чтобы восполнить недостающее. Карл-Эрик откинулся на спинку кресла и вцепился в подлокотники.
Далее заговорил Хенрик. Его голос дрожал:
– Почему вы мне ничего не сказали? Почему молчала Алекс? Я чувствовал, что она что-то скрывает, но чтобы такое…
