Пренебрежение работой оставляло ощущение нечистой совести, и она решила наконец заняться книгой. Устроившись перед монитором, поняла, что придется снять теплый свитер, загораживавший широкими рукавами клавиатуру. Поначалу шло туго, но потом Эрика втянулась и отогрелась. Она завидовала писателям с хорошей самодисциплиной. Самой ей каждый раз приходилось заставлять себя взяться за текст. И не всегда виной тому была лень. Иногда – подспудный страх утраты чего-то такого, что давало возможность писать в прошлый раз. Эрика боялась, что, сев за стол и устремив глаза на монитор, она не почувствует ничего, кроме пустоты, и с этой минуты не сможет сочинить ни фразы.
Но на этот раз ей не помешали ни лень, ни страх. Пальцы забегали по клавиатуре. За какой-нибудь час Эрика написала больше двух страниц и, добавив к ним еще три, решила, что – теперь уже с чистой совестью – может переключиться на книгу об Алекс.
Камера была хорошо ему знакома. Андерс не первый раз попадал сюда. В особенно тяжелые периоды жизни похмельные ночи на полу, в луже рвоты, были для него делом обычным. Хотя на этот раз речь шла о другом, куда более серьезном…
Андерс лег на бок на жесткой койке, свернулся в позе эмбриона и подложил под голову ладони, чтобы не чувствовать липнущего к лицу запаха пластика. Его трясло – от холода, или уходившего из тела алкоголя, или от того и другого вместе.
Его подозревают в убийстве Алекс – вот и все, что он знал. Они втолкнули его в камеру и велели ждать. Чем он, интересно, еще мог здесь заниматься? Давать уроки крокета? Андерс криво усмехнулся.
Мысли так и кружат в голове, когда глазу не за что уцепиться. Стены были светло-зеленые, в серых трещинах и пятнах там, где краска облупилась. Андерс стал мысленно расписывать их в яркие, насыщенные цвета. Удар кисти – и вот появилась красная полоса. Еще удар – желтая. Скоро тоскливой зелени почти не осталось; его внутреннему взору открылась какофония красок, и только тогда получилось сосредоточиться.
Алекс мертва. И это не просто мысль, которую можно прогнать, когда хочется, это непреложный факт. Алекс умерла, и вместе с ней умерло его будущее.
Скоро они придут за ним. Скрутят его, бросят на пол и будут пинать ногами, пока не добьются жалкой, дрожащей от страха правды. Он не сможет остановить их – и не знает, хочет ли, чтобы они остановили его. Он вообще многого теперь не знает, и не потому, что раньше знал больше. Мало что доходило до него сквозь отупляющий алкогольный туман. Разве только Алекс. Осознание того, что где-то там она дышит с ним одним воздухом, думает те же мысли, чувствует ту же боль. Это было то, что просачивалось сквозь предательский туман и окутывало воспоминания спасительным мраком.
Ноги затекли, но Андерс не решался сдвинуться с места – боялся спугнуть радугу на стенах. Он родился с неистребимой потребностью в красоте, а жил посреди уродства и грязи. Иногда, в минуты просветления, Андерс видел в этом чью-то злую шутку. Быть может, так сложились звезды в момент его рождения, или же его судьба была переписана в тот роковой день.
«Или-или», «если», «если б не» – сколько раз он мысленно играл с этими грамматическими конструкциями. Как бы сложилась его жизнь, если б не… Возможно, у Андерса была бы нормальная семья, дом, и искусство в качестве источника радости, а не безмерного разочарования. И дети играли бы в саду возле его мастерской, а с кухни шли бы умопомрачительные запахи. Идиллия Карла Ларссона, окутанная розовым туманом. И в центре картины непременно Алекс, и он вращается вокруг нее, оборот за оборотом, как планета вокруг Солнца…
Фантазии всегда согревали его, но потом теплые краски, точно льдинками, вдруг разбивались изнутри холодными, голубоватыми тонами. И это тоже было хорошо ему знакомо. За много ночей Андерс успел изучить эту картину до мельчайших деталей. Кровь – вот то, чего он боялся больше всего. Красное резко контрастировало с синим. Далее появлялась смерть. Она мелькала где-то с краю и довольно потирала руки. Ждала, когда он сделает следующий мазок. И единственным, что ему оставалось, было не обращать на нее внимания. Игнорировать смерть, пока та не исчезнет. Только так и можно было вернуть розовую картину и Алекс, светящуюся той улыбкой, которая будто вжилась в его плоть.
Но и смерть была ему не чужая, чтобы так просто забыть о ней. За долгие годы они хорошо узнали друг друга, даже если знакомство не стало оттого приятнее. И в минуты их с Алекс счастья смерть вдруг возникала между ними, как старая, навязчивая кошка.
Тишина в камере перестала быть пугающей. Послышался стук шагов, но это было далеко, почти в другом мире. Тем не менее Андерс очнулся. Шаги стремительно приближались. Щелкнул замок – и в дверях появился маленький, толстый комиссар. Допрос – что ж, пора разобраться и с этим.
