– Она была красива, – продолжала Пернилла. – Я видела ее летом. Именно такая, какой я всегда мечтала быть, – красивая, элегантная, утонченная. Рядом с ней я бы чувствовала себя неуклюжей деревенской простушкой и отдала бы все, чтобы только хоть чуточку походить на нее. В каком-то смысле я понимаю Дана. Стоит только поставить меня рядом с Алекс – и ничего больше не надо объяснять.
Она потрепала край своего практичного, но такого немодного платья, будто желая объяснить, что имеет в виду.
– И к тебе я тоже все время его ревновала, – продолжала Пернилла. – Самая большая юношеская любовь, променявшая его на столицу. Писательница из Стокгольма, действительно сумевшая что-то сделать из своей жизни и наезжающая сюда, чтобы блистать между нами, простыми смертными. Дан ждал тебя в гости неделями.
Горечь в словах Перниллы по-настоящему напугала Эрику, и она пожалела о том, что недооценивала эту женщину. Как все-таки мало Эрика до сих пор понимала. Оглядываясь назад, она вспоминала, что и сама только и делала, что постоянно искала подтверждений своего превосходства над Перниллой. Ее пятисотенная стрижка в салоне на Стюреплан и домашний перманент Перниллы. Ее платья из бутика на Библиотексгатан и блузы Перниллы с длинными юбками. Но почему это было для нее так важно? Почему эта разница так утешала Эрику в трудные минуты жизни? Ведь это она, Эрика, первой бросила Дана. Льстило ли это ее самолюбию или же она просто завидовала Пернилле и Дану, которые имели столько всего, о чем можно было только мечтать? Быть может, где-то в глубине души Эрика жалела, что так поступила с Даном, и теперь не она, а Пернилла имеет такую замечательную семью. И поэтому не упускала возможности лишний раз прижать Перниллу, которая на самом деле ее ревновала.
Эта мысль была неприятна до омерзения, но Эрика не могла ее прогнать. Оставалось молча стыдиться и размышлять о том, как далеко она готова зайти, чтобы защитить то, что имеет Пернилла. И как далеко готова зайти сама Пернилла. Эрика в задумчивости глядела на женщину в потрепанной кофте.
– Что скажут девочки? – спросила она.
Похоже, Пернилле впервые пришло в голову, что их с Даном разрыв коснется кого-то еще.
– Они ведь обязательно когда-нибудь все узнают, ведь так? Что скажут девочки, Пернилла?
Этот вопрос вызвал в глазах той панический страх, и Эрика поспешила ее успокоить:
– Полиция, конечно, узнает, что Дан встречался с Алекс, но придавать это огласке совсем не обязательно. Вы сможете сами объясниться с девочками, когда пожелаете. Ты все еще держишь ситуацию под контролем, Пернилла.
После этих слов она, похоже, совсем успокоилась и сделала пару хороших глотков кофе. Ей, похоже, не было никакого дела до того, что он остыл. Впервые Эрика почувствовала в себе жгучую ненависть к Дану. Ее удивило только, что этого не было до сих пор. Каким же дураком надо быть, чтобы вот так разрушить все, что имеешь? До какой же степени надо не понимать своего счастья? Эрика обхватила руками колени и посмотрела на Перниллу, будто пытаясь донести до нее эту свою мысль и свое сочувствие. Получилось у нее это или нет, она так и не поняла.
– Спасибо, что выслушала, – сказала Пернилла. – Это и в самом деле для меня важно.
Их взгляды встретились. И часа не прошло с тех пор, как Пернилла позвонила в дверь, но как многому она научилась за это время! Сколько всего узнала, прежде всего о себе самой…
– Тебе есть куда пойти? – спросила Эрика.
– Я пойду домой, – в голосе Перниллы появилась уверенность. – Ей не удастся разрушить мою семью, такого удовольствия я ей не доставлю. Вернусь домой, к мужу, и мы вместе уладим эту проблему. Хотя не обещаю, что мирно. Но отныне все будет по-другому.
Эрика выдавила из себя улыбку. Дану предстояла хорошая взбучка, это было ясно. Но ничего другого он не заслуживал.
В дверях они обнялись еще раз. Эрика от всего сердца пожелала супругам счастья, наблюдая, как Пернилла садится в машину и отъезжает в сторону дороги. Однако гложущее беспокойство осталось. В памяти задержался полный ненависти взгляд Перниллы. В нем не было места прощению.
Фотографии, что нашлись, лежали перед ней на столе. Они были единственным, что осталось ей от Андерса. Большинство выцвели и поблекли. Немало лет прошло с тех пор, когда его имело смысл снимать. Детские выглядели почти как черно-белые, потому что краски поблекли от времени. Он был веселым ребенком. Немного диковатым, но всегда радостным, а главное – послушным и заботливым. Он взял на себя роль мужчины в доме, и она поддержала его в этом. Трудно сказать, насколько это было правильно. Возможно, ей многое нужно было сделать совсем по-другому, или же теперь никакой разницы нет? Никто не знает.
