Вера улыбалась, глядя на свое любимое фото. Андерс сидел на велосипеде, гордый, как петушок. Она долго работала сверхурочно, чтобы сделать ему этот подарок. Велосипед был темно-синий, сиденье «батон» – кажется, так называется эта модель. Андерс так обрадовался, будто всю жизнь только и мечтал о таком. В тот день мальчику исполнилось восемь лет, Вера до сих пор помнила это лицо. С тех пор, лишь только выдавалась свободная минутка, он прыгал в седло, а она пыталась поймать его на лету. Его длинные волосы падали на воротник узкой куртки «Адидас», с полосками на рукавах. Таким она и хотела его запомнить, но потом что-то пошло не так.
Она долго ждала этого дня. Вздрагивала при каждом телефонном звонке, стуке в дверь и все-таки не поверила, когда это произошло. Это ведь противоестественно, когда ребенок умирает раньше матери, поэтому ей трудно было допустить саму такую возможность. Но она надеялась до последнего, все верила, что жизнь наладится, каким-то, пусть даже чудесным, образом. Но чудес не бывает, а значит, нет и надежды. Все, что ей осталось, – это отчаяние. Плюс стопка желтеющих фотографий.
Часы громко тикали в тишине. Впервые Вера по-настоящему поняла, что такое тишина. За последние годы она так ничего и не сделала для этого дома. Грязи, правда, не допускала, но ее безразличие так въелось в эти стены, что уже не вытравить. Здесь все такое серое и безжизненное, такое использованное, потрепанное, старое, и это угнетает ее больше всего. Ее дом – сплошная помойка.
Радостное лицо Андерса улыбается ей с фотографий. Оно – лучшее свидетельство несостоятельности Веры как матери. Главной ее задачей было сохранить на этом лице улыбку, внушить мальчику веру в будущее, надежду и любовь. Но вместо этого она молча наблюдала за тем, как все это уходило, утекало у него сквозь пальцы. Вера оказалась плохой матерью и обречена жить с этим до конца своих дней.
Ей вдруг пришло в голову, как мало осталось свидетельств того, что Андерс действительно жил. Картин больше нет. То немногое из мебели, что есть в его квартире, будет выброшено на помойку, если только не найдется желающих это взять. В ее доме больше нет его вещей, по крайней мере в более-менее приличной сохранности. Эти снимки – все, что от него осталось. Да еще ее воспоминания. Конечно, есть и другие, кто помнит Андерса, но они считают его опустившимся пьяницей, который не стоит того, чтобы его оплакивать. Ее воспоминания о нем единственно светлые. Многие из них так и остались погребены под грузом лет, но в такие дни, как этот, в сердце ее только Андерс. Никого и ничего другого она просто туда не допустит.
Минуты перетекали в часы, а Вера все сидела за кухонным столом с фотографиями. Ноги онемели, зимние сумерки постепенно поглощали свет, и она все хуже разбирала детали на снимках. Но все это не имело для нее никакого значения, потому что теперь Вера была по-настоящему и абсолютно одинока.
Звонок в дверь эхом отозвался в доме. Далее нависла тишина, такая долгая, что он уже собрался возвращаться к машине, когда наконец за дверью послышались осторожные шаги.
Створка медленно открылась, на пороге появилась Нелли Лоренц и вопросительно посмотрела на гостя. Он удивился, что она вышла к нему сама. Ожидал увидеть какого-нибудь дворецкого в ливрее, но, как видно, времена не те.
– Мое имя Патрик Хедстрём, я из полиции Танумсхеде. Мне нужен ваш сын Ян.
Патрик звонил ему в офис, но там сказали, что Ян Лоренц сегодня работает дома.
Хозяйка подняла брови и отступила в сторону, пропуская его в прихожую.
– Одну минуту, я его позову.
Медленно и не без грации Нелли подошла к двери, за которой, по-видимому, была лестница, ведущая вниз. Патрик слышал, что Ян занимает в роскошном особняке подвальное помещение.
– Ян, к тебе гости. Полиция.
К удивлению Патрика, слабый голос Нелли был услышан, и снизу послышались шаги. Мать и сын обменялись многозначительными взглядами, когда Ян вышел в прихожую. Потом Нелли, кивнув, удалилась в свою комнату, а ее сын направился навстречу Патрику, протягивая руку и расплываясь в улыбке, обнажающей все тридцать два зуба. «Как аллигатор», – подумал Патрик.
– Патрик Хедстрём, полиция Танумсхеде. Добрый день.
– Ян Лоренц, приятно познакомиться.
– Я занимаюсь расследованием убийства Александры Вийкнер и хотел бы задать вам несколько вопросов.
– Разумеется. Не знаю, правда, чем могу помочь, но ведь это вам решать, не мне.
И снова эти зубы. Патрик почувствовал, как у него зачесались пальцы. Больше всего ему хотелось стереть с лица Яна Лоренца эту улыбку, от которой его уже начинало трясти.
– Пойдемте ко мне, – пригласил Ян. – Не будем мешать маме.
– Да, конечно.
