– А ты не думал расспросить Карлгренов напрямую? – предложила Анника. – Что, если там вообще нет никаких тайн и все объясняется просто?
– Но ведь это они сами оставили такие сведения об Алекс, – возразил Хедстрём. – По какой-то причине Карлгрены пожелали скрыть, чем занимались между весной семьдесят седьмого и семьдесят восьмого. Беседы с Биргит и Карлом-Эриком, конечно, не избежать, но я хотел бы появиться перед ними во всеоружии, чтобы не оставить им ни малейшего шанса улизнуть.
Анника откинулась на спинку стула и загадочно улыбнулась.
– И когда же мы услышим свадебные колокола?
Патрик понял, что этот кусок она так просто ему не уступит. Если кто-то в полицейском участке Танумсхеде становится предметом шуток, это надолго.
– Но… об этом действительно еще очень рано говорить, – ответил он. – Нам надо прожить вместе хотя бы неделю…
– Прожить вместе… – многозначительно повторила Анника. – Вот, значит, как.
Патрик понял, что угодил прямо в ловушку.
– Нет… или да, или… Мы давно знаем друг друга и прекрасно ладим, но… все это так ново… Возможно, скоро она вернется в Стокгольм, и… я не знаю. Пока тебе придется довольствоваться этим.
Он извивался в кресле, как уж.
– О’кей, но держи меня в курсе. – Анника строго пригрозила пальцем.
Патрик кивнул:
– Да, да, конечно. Ты первая будешь узнавать все новости. Довольна?
– Пока – вполне.
Анника встала, обошла стол и, прежде чем Хедстрём успел понять, в чем дело, заключила его в свои теплые медвежьи объятия.
– Я страшна рада за тебя, Патрик. Обещай мне уладить это дело. Не оплошаешь?
Она еще крепче прижала его к своему роскошному бюсту. Ребра запротестовали. Не имея достаточно воздуха, чтобы ответить, Патрик молчал, и Анника приняла это за согласие. Отпустила и, в качестве последнего штриха, ущипнула за щеку.
– А теперь отправляйся домой и переоденься. Ты воняешь.
Сопровождаемый этим замечанием, Хедстрём, не помня как, оказался в коридоре. Ребра и щека болели. Он осторожно ощупал грудную клетку. Конечно, Анника очень отзывчивая женщина. Жаль только, не всегда умеет рассчитать силы, обнимаясь с тридцатипятилетним мужчиной, чье потрепанное жизнью тело требует куда более бережного обращения…
Бадхольмен был безлюден. Летом все побережье кишело восторженными купальщиками и шумными детьми, а теперь только ветер свистел над ледяной пустыней, на которую за ночь легло толстое снежное одеяло.
Эрика осторожно ступила на снег, покрывавший скалы. Она ощутила настоятельную потребность вдохнуть свежего воздуха, а здесь, на Бадхольмене, можно было без помех любоваться островами на горизонте и бесконечным белым безмолвием. Где-то в отдалении шумела дорога, но в остальном было необыкновенно тихо, так, что Эрика, казалось, могла слышать собственные мысли. Рядом высилась башня для прыжков в воду. В детстве она уходила в самое небо, а теперь оказалась не такой уж и высокой. Но и не такой маленькой, чтобы Эрика смогла решиться прыгнуть с верхней площадки.
Она могла простоять так целую вечность. Холод пытался проникнуть сквозь утепленную мехом куртку, и она чувствовала, как где-то внутри ее тает лед. Эрика и не подозревала, насколько одинока, пока не пришла сюда. Что будет с ней и Патриком, если обстоятельства вынудят ее переехать в Стокгольм? Тогда их будут разделять многие мили, а Эрика давно не в том возрасте, чтобы поддерживать отношения на расстоянии.
Но, если дом все-таки продадут, будет ли у нее возможность здесь остаться? Их любовь с Патриком требовала проверки временем. Эрика не хотела переезжать к нему, не убедившись окончательно, что сможет с ним жить. Значит, придется искать во Фьельбаке другую квартиру, но эта перспектива воодушевляла ее еще меньше.
Проблема состояла прежде всего в том, что Эрике было бы невыносимо видеть чужих людей хозяевами ее дома. В этом случае она предпочла бы вообще оборвать всякие контакты с Фьельбакой. Снимать здесь квартиру казалось ей тем более нелепым. Радость улетучивалась по мере того, как неприятные мысли громоздились одна на другую. В целом ситуация представлялась вполне разрешимой, просто Эрика не чувствовала себя достаточно мобильной, чтобы к ней приспособиться. Притом что старухой она далеко не была, возраст все-таки ощущался.
По здравом размышлении, Эрика пришла к выводу, что готова променять столичную жизнь на скромный дом в хорошо знакомом месте. В противном случае ее ожидали слишком большие перемены, вынести которые она не чувствовала в себе сил, как бы ни была влюблена. Быть может, здесь сыграла свою роль смерть родителей. Глобальные перемены рассчитаны на несколько лет вперед, а Эрике хотелось уже сейчас погрузиться в надежное и предсказуемое существование, частью которого был Патрик. Эрика распланировала их жизнь по всем возможным стадиям – сожительство, помолвка, брак, дети. Далее – бесконечная череда дней, вплоть до того момента, когда вдруг обнаружится, что оба они состарились. Большего ей не было нужно.
