Тут Эрика впервые ощутила тоску по Алекс. Как будто только сейчас поняла, что та ушла насовсем. Притом что их пути так долго не пересекались, время от времени Эрика вспоминала старую подругу и уже привыкла к тому, что ее жизнь протекает где-то в параллельном мире. И вот теперь будущее есть только у нее, Эрики, и ей одной предстоит пережить все радости и печали, которые принесут с собой годы. Любая мысль об Алекс неотделима отныне от ослепительно-белого образа в оледенелой ванне, от крови на кафеле и волосах, похожих на застывший нимб. Может, потому Эрике и захотелось написать о ней книгу. Это был способ заново пережить их дружбу и прочувствовать, какой Алекс стала после того, как они расстались.
Что ее заботило в последние дни, так это то, что материал ощущался как слишком уж плоский. Как будто Эрика рассматривала трехмерное тело с какой-то одной стороны. Других сторон, не менее важных для понимания того, как выглядит фигура в целом, она все еще не видела. Теперь следовало бы уделить больше внимания людям, окружавшим Алекс, включая самых неприметных статистов. Образы многих из них до сих пор не прояснились сознанием и воспринимались весьма смутно, на уровне детских эмоций.
Что-то произошло за год до отъезда Алекс, к чему взрослые так и не допустили Эрику. Пересуды и шушуканья стихали при ее приближении, и она оказалась отлучена от тайны, разгадать которую стало для нее жизненной необходимостью. Теперь же Эрика не представляла себе, с какого конца начать. Помнила лишь, что в разговорах взрослых, которые она пыталась подслушать, часто мелькало слово «школа». Это не так много, но все-таки кое-что. Эрика знала, что один из их с Алекс общих школьных учителей средней стадии до сих пор живет во Фьельбаке. Не худшее начало.
Ветер усилился, и Эрика стала мерзнуть, несмотря на теплую одежду. Пора было трогаться с места. Она еще раз оглядела Фьельбаку, надежно защищенную горами на заднем плане. То, что летом выглядело как золотая дымка, стало печальным и серым, но Эрика умела ценить и эту красоту. В сезон летних отпусков Фьельбака напоминала кишащий жизнью муравейник, теперь же казалась погруженной в сон. Эрика понимала, что ощущение покоя обманчиво. За благополучным фасадом кипела жизнь, в которой человеческого зла было не меньше, чем в любом другом месте. Нечто подобное ей приходилось наблюдать и в Стокгольме, но здесь все представлялось куда опаснее. Ненависть, жадность, зависть и мстительность будто накрывались одной огромной крышкой, на которой было написано: «Что скажут люди?» Под ней вся эта взрывоопасная смесь могла бродить без помех, сколько ей было угодно. Обозревая маленький поселок со скал на Бадхольмене, Эрика думала о том, сколько еще страшных тайн оберегает эта тишина.
Она вздрогнула, сунула руки в карманы и двинулась в направлении центра.
В один прекрасный день он осознал, сколько триллионов бактерий и бацилл шныряет вокруг. С тех пор жизнь становилась все агрессивнее и обнаруживала все новые опасные стороны. Прикоснуться к чему-либо стало проблемой, а если такая необходимость все же возникала, он видел перед собой бесчисленные армии микроорганизмов, наступающие со всех сторон, чтобы предать его долгой и мучительной смерти. Большие поверхности были опасны по-своему, маленькие – по-своему. А при мысли о человеческом обществе он начинал исходить по́том и дышать, как загнанная собака. Выход напрашивался сам собой. Дом – вот единственное пространство, которое он еще может контролировать. Поэтому он быстро понял, что должен по возможности оградить свою жизнь от внешних вторжений.
В последний раз он выходил на улицу восемь лет назад. И с тех пор так активно вытеснял любую мысль о необходимости общения с внешним миром, что тут же начинал сомневаться, посещала ли она его вообще. Он был доволен своей жизнью и не хотел ничего менять.
Аксель Веннерстрём проводил дни в привычных при таких обстоятельствах повседневных занятиях. Каждый день протекал по заведомо известной схеме, и этот не стал исключением. Аксель встал в семь утра, позавтракал и принялся мыть кухню сильнодействующими антибактериальными средствами, чтобы уничтожить бактерии, занесенные извлеченной из холодильника пищей. Последующие часы он посвятил тому, что протирал, пылесосил и мыл оставшуюся часть дома. И только к часу дня, более-менее управившись, устроился на террасе с газетой, которую достал из ящика, как всегда, обернутой в пластиковый пакет. Он договорился с почтальонкой Сигне, что будет получать корреспонденцию только в таком виде, позволяющем не думать о том, через сколько грязных рук прошли эти бумаги, прежде чем попали в его почтовый ящик.
