Я так нажимала на перо, что оно сломалось. Просто переломилось пополам у меня в руке, и я сижу и смотрю, как чернила текут по пальцу. Обычно я в дневнике о своих чувствах не пишу, но сегодня мне еще многое хочется сказать. Только вот чернила закончились. Сейчас потратила последние, и у меня нет сил идти в темноте на лесопилку, где Эфраим оставил второй диск. Так что я мою руки и иду в постель. Но не сплю. Я лежу без сна, зная, что мой сын сегодня домой не вернулся, и гадаю, развлекаться он пошел или знакомиться со своим новорожденным сыном.
Мне нужно еще одно перо и новая порция чернил. Я собиралась послать сегодня днем одну из дочерей на лесопилку, но сейчас их нет – все мои дети ушли в Крюк до вечера, делать покупки и общаться с друзьями, так что бегать по моим поручениям некому. Я беру дневник и отправляюсь в путь.
Я уже планирую, как рассказать Эфраиму, что у него еще один внук. Сомневаюсь, что он удивится. Или даже расстроится – никто из известных мне мужчин не любит детей больше, чем Эфраим Баллард, – но с Джонатаном у них будет серьезный разговор. Скорее бы муж уже вернулся домой.
Лесопилка – территория Эфраима, и находиться здесь без него очень странно. Он уехал неделю назад, но здесь до сих пор пахнет им. И все равно лесопилка кажется опустевшей без его голоса и непрерывного хлопанья крыльев Перси. Ну да ладно. Вон там на его верстаке чернила, кувшин с новыми перьями и остальные его инструменты.
Скобель Эфраима и Месть аккуратно сложены в ряд со стамесками и ножовками. Вычищены и промаслены. Отточены. Все, что делает Эфраим, тщательно отточено. Я стараюсь в его отсутствие не лезть в его вещи, но сейчас все же вытягиваю из кувшина голубовато-серое перо и прижимаю его острый кончик к подушечке большого пальца.
Муж всю неделю до отъезда собирал перья. Какие-то со второго этажа, где теперь насест у Перси, какие-то из леса. Но нельзя просто окунуть перо в чернила и начать писать. Эфраим готовит каждое перо вручную.
Я наблюдала за тем, как он чистит нижние, самые тонкие перья, а потом кладет стержни в золу печки, чтобы они затвердели.
Он оглянулся на меня. Подмигнул. Усмехнулся и сказал: «Я не прочь, если ты сегодня вечером и моему стержню поможешь затвердеть».
Ждать до вечера я не планировала, но не стала упоминать об этом в тот момент, а то бы перья испортились. Я просто ухмыльнулась в ответ и принялась смотреть, как он достает перья и раскладывает на верстаке. Он слегка расплющил стержни, чтобы они приняли овальную форму, потом пальцами чуть закруглил им кончики. Остыли они быстро. Потом Эфраим ножом заострил их и сделал сверху разрез, чтобы чернила всасывались в стержень пера.
Очень простые вещи – бумага, перья, чернила. Но я не представляю себе более осязаемых символов любви моего мужа. Я скучаю по нему и так много хочу ему рассказать, но пока сделать этого не могу.
Вместо этого я раскрываю дневник на верстаке, развожу чернила и окунаю в них перо.
Не могу объяснить, почему для меня так важно каждый день делать такую запись. Возможно, потому, что я это делаю уже много лет? А может – если честно, – потому, что эти чернильные значки на бумаге когда-нибудь станут единственным доказательством моего существования. Того, что я жила и дышала. Что любила мужчину и множество детей, которых он мне дал. Не то чтобы мне так уж хочется, чтобы меня помнили. Я не сделала ничего особенного – по крайней мере, по меркам истории. Но я здесь. И эти слова – след, который я оставлю. Так что да, мне важно продолжать этот ритуал.
Чернила на странице еще влажные, и я оставляю дневник открытым на верстаке, пусть высохнет. Заберу все потом, когда вернусь. Пока что меня колет совесть, и мне надо сходить к Лидии Норт.
Тоник у меня в медицинском саквояже. Он весит всего несколько унций. Но для меня он будто якорь – я будто тащу вверх по ступеням дома Джозефа Норта всю тяжесть своей совести.
Но я все равно стучу.
Раз.
Два.
Я трижды стучу по деревянной двери костяшками пальцев правой руки. Наконец через несколько минут мне отвечает Лидия. По ней видно, что я ее разбудила. Волосы у нее встрепаны, глаза слезятся, на правой щеке следы от подушки.
– Марта, – говорит она осторожно, – что ты тут делаешь?
– Принесла тебе тоник.
– Но я думала…
– Я была неправа, – говорю я ей. – Прости меня за жестокость. Ты меня впустишь?
