– А ты не знаешь, кто ими командует? Случайно, не майор Генри Уоррен?
Мне кажется, что ухажер Сары вряд ли снова появится в Крюке. Подобные мужчины обычно переключаются на новые охотничьи угодья.
– Могу поспрашивать, – говорит Мозес.
– Спасибо.
Ханна выбирается из-за своего стола и приходит меня обнять.
– Мы не знали, когда ты вернешься, поэтому решили поужинать тут. Честно говоря, никто просто не хотел готовить. – Она пожимает плечами. – Папы нет, тебя нет…
– А тут Мозес, – добавляю я.
Ханна улыбается широкой очаровательной улыбкой, щуря карие глаза.
– Это точно, тут Мозес.
– Можешь не объяснять. Я сама всегда готова есть готовку Эбигейл вместо собственной. Иди, наслаждайся вечером. Я как поем, сразу пойду домой.
– Ты не останешься?
– Я устала.
Она устремляет на меня взгляд спокойных темных глаз.
– Дело не только в этом.
– Да, ты права.
– Но ты мне ничего не расскажешь?
Я сдуваю прядку волос, упавшую ей на глаза.
– Сегодня тебе об этом беспокоиться не стоит.
– Тогда больше не буду тебя спрашивать, – говорит она. – Сегодня.
Ханна возвращается к своему столу, и я наблюдаю за деликатными брачными играми между ней и Мозесом. Он приносит ей кружку сидра, она касается его руки. Она улыбается, он краснеет. Он шутит, она смеется. Все это так просто и невинно, и меня вдруг поражает мысль о том, что для меня ритуалы молодой любви остались давно позади.
Можно было бы предупредить Мозеса и Барнабаса, чтобы они вечером проводили моих дочерей до дома и присмотрели за ними, сказать, чтобы не подпускали к ним ополченцев, но нужды в этом нет. Они и так вряд ли собираются упускать моих девочек из вида. Долли, может, и демонстрирует, что сердита на Барнабаса, но я вижу, как она наклоняется в его сторону, когда он шутит. Вижу, как пытается скрыть улыбку. И он тоже это видит. Этому мальчику придется поработать, чтобы она его простила, но она уже выбрала его, и это очевидно каждому, у кого есть глаза.
Возвращается Мозес.
– Я поспрашивал ребят про Уоррена, но они говорят, его здесь нет.
– Я так и думала.
– Это плохо?
– Нет, – говорю я ему. – Скорее я могу вздохнуть с облегчением.
Юный Эфраим отодвигает тарелку и идет играть в кости с младшим Поллардом. Мэтью его зовут, он работает на конюшне. Они оба в том возрасте, когда мальчишки уже подросли и больше не малыши, но и мужчинами станут не скоро. Сплошные зубы, локти и колени, и еще им пора постричься и помыться. Они в чудесной и чумазой нейтральной полосе между теми, кто играет, и теми, кто работает, и я рада, что братья и сестры юного Эфраима сегодня взяли его с собой. Младшим быть сложно.
Я уже принимаюсь за ужин, как в таверну входит Джонатан. Видит за столом братьев и сестер. Ухмыляется. Идет к ним, целует в щеку и Ханну, и Долли. Треплет волосы младшему братишке. Жизнерадостно хлопает Сайреса по спине. Прямо прилив братских отношений, мне такое обычно не доводится видеть. С Барнабасом и Мозесом он суровее, всего лишь пожимает им руку, но достаточно по-дружески. Найдя себе место, Джонатан поднимает голову и замечает, что я за ним наблюдаю. Я давно не видела, чтобы он краснел, но тут при виде меня его лицо заливается краской. Похоже, он был у Салли. Всю прошлую ночь и сегодняшний день, если я правильно понимаю по темным кругам у него под глазами.
Джонатан кивает мне и отворачивается.
Я доедаю ужин и потягиваю виски, глядя на своих детей и размышляя. Передо мной новая, слегка горьковатая стадия материнства. Они выросли, и их проблемы тоже. Но при этом они стали мудрее, и это чудо, потому что просто так своим детям мудрость не обеспечишь. Встаю из-за стола, и мне приходит в голову, что, глядя на детей, я чувствую себя отчасти преданной. Я привела их в мир, заплатила за их вход своим собственным телом, а теперь им больше не нужна.
Желаю им всем хорошего вечера и целую всех в лоб – даже Джонатана, и, к моей радости, он не отворачивается.
– Нам надо поговорить, – шепчу я ему на ухо, а потом одна ухожу в ночь.
Я почти дошла до моста через Милл-Брук, и тут меня осеняет. Мысль всплывает в голове ясно и четко, будто кто-то щелкнул пальцами у меня под ухом.
Ребекка дважды упоминала, что Джошуа Бёрджес оторвал полоску кружева с ее подола. Этим кружевом он завязал волосы перед тем, как ее изнасиловать. И я нашла кусочек кружева, в точности как описывала Ребекка, на дне седельной сумки Бёрджеса. Это наверняка ее. Он оставил кружево себе как некий мрачный сувенир.
Тогда почему у Сэма Дэвина в кармане тоже полоска кружева?
Я вчера видела ее своими собственными глазами.
Время начало шутить со мной шутки. Все или ничего. Минуты или годы.
Именно эту фразу я чаще всего пишу у себя в дневнике. И она правдива. Я бессчетные часы провожу в своей рабочей комнате или вожусь с обычными домашними делами. Но еще я многие дни подряд потратила на роды, смерти и погребения. Моя работа – это земная человеческая жизнь. Ее начало и ее конец.
