Я ковыляю к лесопилке. Лодыжка растянута, на правом предплечье порез, с которого на манжету рукава капает кровь. Теперь я дышу легче, но все равно с присвистом – мое тело будто жалуется на то, как с ним обошлись. Брута нет, он ускакал в сторону Крюка и забрал с собой мой медицинский саквояж, так что у меня даже бинта нет.
Не переставая проклинать коня, я выхожу из леса и вижу, что в окне лесопилки горит лампа.
– Эфраим, – хриплю я и начинаю ковылять быстрее.
В тени фыркает конь, привязанный к коновязи, а из дверей длинный прямоугольник бледного света падает на грязный двор.
Я поворачиваюсь боком и проскальзываю в узкую щель приоткрытой двери.
– Этот чертов конь опять меня сбросил, – говорю я. – Помяни мои слова, продам его на клей.
В ответ на звук моего голоса комнату заполняет низкий сердитый рык. Цицерон. Он лежит на полу под верстаком Эфраима. Подняв голову, он выгибает спину и топорщит жесткую шерсть. Зубы у него оскалены, глаза блестят. Неудивительно, что лисы сегодня лают.
Его хозяин стоит от меня в нескольких футах и листает страницы книги, в которой я немедленно узнаю свой дневник. Он поднимает на меня бесстрастный взгляд.
– Мне хотелось бы узнать, – говорит Джозеф Норт, вырывая страницу, – что ты на самом деле делала вчера у меня дома.
– Убирайся, – говорю я, хватаясь за одну из опорных колонн, чтобы легче было стоять.
– Нет.
– Эфраим вот-вот вернется.
– Эта отговорка и в первый раз не сработала, – отвечает Норт, вырывая еще страницу из дневника. Она падает на пол к его ногам. – И я от нее уже устал. Твой муж в Бостоне. Пытается отстоять свое право на эту землю.
– Мои дети…
– Все спят в своих постелях. Ты одна, Марта. Вопрос в том, боишься ли ты.
Норт снова рвет страницу с шумом, который разносится по всей лесопилке. На этот раз он сминает ее в кулаке и бросает в угол.
– Нет. Я тебя не боюсь.
– А Ребекка боялась, когда мы той ночью к ней пришли. Видела бы ты, как у нее дрожали ноги, когда она лежала на кровати.
Он так небрежно это говорит. Будто ему наплевать, что он признается в преступлении.
– Не беспокойся, – добавляет он. – Я не изобличаю сам себя. Меня же оправдали, помнишь? Меня нельзя снова судить.
– Убирайся, – говорю я ему с присвистом на выдохе. Ребра у меня ноют и трещат. Может, я что-то все же сломала.
Слыша гнев в моем голосе, Цицерон приподнимает голову и скалит зубы.
– Нет. Мы с тобой немного побеседуем. И начнем с того, зачем ты приходила в мой дом.
– Лекарство приносила. Твоей жене.
Он щурится:
– Ты где-то расшиблась.
Я морщусь, но ничего не отвечаю.
– Ну, так даже легче. – Он переворачивает еще одну страницу моего дневника. Читает вслух вполне безобидную запись. Похлопывает себя по рту, будто зевает. – Где мое письмо, Марта?
– Я не представляю, о чем ты.
– Ты совсем не умеешь врать.
– Хотела бы я сказать то же самое о тебе.
Он смеется:
– У меня, конечно, было больше практики.
Я собираюсь с духом. Выпрямляюсь настолько, насколько могу.
– Оставь в покое мой дневник. И убирайся с моей земли.
– Теперь это моя земля. Но думаю, мы сможем прийти к договоренности. – Норт поднимает дневник за корешок, потом вырывает несколько страниц. Если б мою душу можно было разорвать пополам, звук был бы примерно такой же. Он трясет страницами у меня перед носом. – Я тебя недооценил. Не знал, что у тебя есть эта книга. До первого слушания.
Надо бежать. От Норта веет опасностью – от того, как он держится, как говорит, вообще от всего. Он явно не в себе. Но я не успею добраться до дороги, он меня поймает. Можно закричать. Есть шанс, что кто-то из детей меня услышит. Но кто? Ханна? Долли? Юный Эфраим? Хорошо бы Джонатан, но меньше пяти часов назад он лежал пьяный и в отключке. Лучше всего Сайрес, но я не могу быть уверена, что прибежит именно он.
– Без нее заявления Ребекки не пошли бы дальше первого слушания.
Норт снова рвет страницы, а у меня при виде уничтожения целой недели тщательно записанных событий выступают на глазах слезы.
Я начинаю пятиться к двери, но тут поднимается на ноги Цицерон. Он издает низкий рык и начинает подбираться ко мне. Я останавливаюсь и вскидываю ладони, пытаясь жестом его успокоить. Пес снова садится на пол.
Норт фыркает. Вырывает еще одну страницу.
– Зачем ты изнасиловал Ребекку? – спрашиваю я. Сейчас тянуть время – лучшее, что мне остается. Пусть болтает. Может, Сайрес успеет проснуться и прийти на лесопилку.
– Я проучил ее, как она того заслуживала.
– Ты изувечил ее тело и разрушил ее жизнь. Она понесла нежеланного ребенка. Что она вообще тебе сделала?
Норт смотрит на меня, и у него губы дрожат от ярости.
– Она привела в город этих проклятых индейцев! И не один раз, а снова и снова их приглашала. Ты хоть знаешь, сколько времени у нас ушло на то, чтобы выкорчевать отсюда вабанаков? Семь лет! Семь лет войны с французами и их союзниками-варварами. А тут она притащилась к нам со своими высокими идеалами и своим тупым мужем и приглашает их к себе в гости! Такое невозможно стерпеть.
– Тебя не касается, с кем она общается.
