Колени ударяются об пол, и их пронзает боль, но я не обращаю на это внимания.
Слегка наклоняюсь вперед.
И делаю быстрое продуманное движение как раз в тот момент, когда он пытается схватить меня, а находит только воздух.
Я машу клинком не бесцельно.
И не промахиваюсь.
И ни о чем не жалею.
Клинок попадает ему точно между ног. Разрез чистый, такой не сразу и почувствуешь.
Но когда Норт его все-таки чувствует, вопль пронзает рассветный воздух, потому что Месть свое дело сделала. До конца своей жизни Джозеф Норт больше не изнасилует ни одну женщину.
Норт валится на меня, и клинок Эфраима оказывается между нами, где-то в сплетении наших рук и ног. Пытаюсь отодвинуться, но мне не на что опереться – приходится отползать на руках. Я чувствую, как Норт шевелится на полу рядом с мной, и снова замахиваюсь, но клинок мой рассекает только воздух.
Но Норт на меня не нападает. Он скорчился, прижав руки к паху, и между пальцами у него течет кровь. Цицерон сходит с ума, не понимая, защищать хозяина или нападать, и его возбуждает запах крови.
– Что ты сделала? Что ты сделала! – восклицает Норт, задыхаясь, потом начинает плакать, ругаться и махать руками в мою сторону. Я чувствую каждую каплю крови, попадающую мне в лицо. Она пахнет медью, ржавчиной и солью. Она пахнет страхом.
Я слышу слова, которые он мне бросает, но они не складываются ни во что осмысленное. Случайные оскорбления, жестокие, но абсолютно беспомощные. Он кричит. Давится тошнотой. Ругается.
– Сказала же тебе меня не трогать, – говорю я. – Сказала, чтобы ты ушел.
Я отползаю подальше от него и встаю, держась за верстак. Вытираю кровь на юбке. Крепче сжимаю клинок, а Цицерон тем временем осторожно обходит своего хозяина. Он принял решение и опознал меня как угрозу, причину боли и криков. Одной большой лапой он попадает в скользкую лужу крови и потом оставляет на полу идеальный отпечаток, словно вытисненный на воске.
Месть режет безжалостно, но может не помочь отбиться от зубов Цицерона, если он вцепится мне в руку. Или в горло. Так или иначе, рука у меня уже дрожит, а рукоять в ладони скользит. Пес чувствует это и подбирается ближе.
Я думала, что с восходом солнца один из моих сыновей придет на лесопилку работать, но вместо этого слышу, как по дорожке грохочут копыта.
А еще раздается пронзительный хриплый крик, от которого у меня звенит в ушах и болят зубы.
Кровь.
Она растекается по полу под Нортом. Мне его не жаль, но я не хочу, чтобы он умер тут, на лесопилке моего мужа, так, чтобы в этом можно было обвинить меня. Я хотела его искалечить, не убить. Проучить на всю жизнь. Сделать так, чтобы у него стало на одно орудие меньше для того, чтобы ранить женщин нашего мира. Я сбрасываю шаль и кидаю ему.
– Вот, возьми, – велю я. – Зажми рану.
Он кричит на меня. Изрыгает ругательства сквозь туман безумной ярости.
– Успокойся и делай, что я скажу. Или умрешь.
Я жду, что появится Сайрес или Джонатан, но вместо этого в здание лесопилки входит Эфраим. Я ошеломленно смотрю на него.
– Какого черта? – восклицает Эфраим, когда видит, что Норт растянулся на полу, между ногами у него кровь и он пытается прижать к паху мою шаль.
Цицерон уже пятится обратно от меня, то рыча, то скуля, и тут в дверь влетает Перси и пикирует на него. Пес взвизгивает так, будто его только что заклеймили горячим железом, и бежит к двери. Перси резко разворачивается и летит за ним, вытянув когти.
Мой дневник лежит на полу, разодранный в клочья.
А я плачу при виде своего мужа. Роняю Месть. Кровь на руке кажется мне маслянистой, и я вытираю ее о юбку.
– Он меня поджидал, когда я вернулась. – Я смотрю на Эфраима в упор и пытаюсь в два предложения вместить сразу все. – Я сказала ему меня не трогать. Он не послушал.
Муж замирает. Молчит. Зрачки его расширены, он оглядывает меня, чтобы понять, насколько я пострадала, потом оборачивается на кровавое зрелище – дергающегося на полу Норта. Он понимает, что я пытаюсь сказать.
– Ты пострадала?
Вопрос одновременно нежный и яростный.
– Только потому, что Брут меня сбросил.
Я пробую перенести вес на растянутую лодыжку, потом все равно ковыляю к Эфраиму.
– Ему нужен врач.
Эфраим смотрит на лежащего на полу Норта.
– Некогда, – говорит он.
– Но…
– Везти его в Крюк слишком долго. Без помощи он истечет кровью. Если его спасать, то это придется делать тебе.
Спасать Джозефа Норта – последнее, чем я хочу заниматься, но после всего произошедшего мы не можем позволить ему умереть тут.
Эфраим направляется к нему.
– Не трогай меня! – рычит Норт.
– Ты тут мне командовать будешь? В моем собственном доме? После всего, что ты сделал? – Эфраим встает над ним. – Если ты решил умереть, то не на моей земле.
Но Норт все равно воет, плюется и ругается. Шипит сквозь сжатые зубы каждое возможное оскорбление женского рода, которое он когда-либо в жизни слышал.
Мгновение назад он думал, что я слаба. Уязвима. Может, и так, но я не беспомощна.
– Жаль, что ты так ненавидишь женщин, – говорю я ему. – Потому что тебе предстоит всю оставшуюся жизнь мочиться как женщина.
