– В этом городе меня всё касается! Я сюда приехал раньше вас всех и не допущу, чтобы его пачкало присутствие наших врагов!
Я качаю головой. Он правда верит в то, что говорит.
– Ты ее изнасиловал из-за вабанаков? Из-за обиды по поводу давно законченной войны? Ты же судья. Ты не имел права нарушать клятву, которую приносил при вступлении в должность.
– Я имел полное право! – Он бьет себя кулаком в грудь. – Я судья. Это я решаю, что справедливо.
– Ты позоришь свое звание.
Он смеется, но в этом смехе нет веселья.
– Ребекка Фостер просто дырка. И ты тоже. Славная влажная дырка, в которую можно слить немного семени, вот и все.
Сэмюэл Коулман прав. Этот человек потерял душу. Только так я могу объяснить его слова. Его же родила женщина. У него жена и взрослые дочери. Он живет в мире, где женщин не меньше, чем мужчин.
– Что с тобой случилось? – спрашиваю я. – Во время войны.
– Ничего со мной не случилось. Я просто усвоил самый важный урок в жизни.
Теперь он снова говорит как судья, а не как фанатик. В голосе появились ораторские интонации, он вещает, как с судебной скамьи. Но перед ним не зал суда, а только я, и я использую эту передышку, чтобы проверить, могу ли опереться на поврежденную лодыжку. Стреляющая боль в голени говорит мне, что бежать я не смогу.
– Если ты что-то видишь, – говорит Норт, – если ты это хочешь, то ты должен это забрать себе. Только так и можно выжить, не только на войне, но и в жизни. Этому меня научили французы и индейцы.
– То есть ты не только насильник, но и вор? – Я поднимаю руку и обвожу жестом лесопилку. – Ты забираешь землю. Женщин. Скальпы. – Тут он вздрагивает. – А потом еще и делаешь вид, что ты пострадавший, если тебе бросают вызов?
Это рискованно, но мне нужно время. Так что я стараюсь надавить на него посильнее.
– Нет, – говорю я, качая головой, и складываю руки на груди. – Ты не герой. Не отец-основатель этого города. Ты трус, которого правосудие обращает в бегство. Ты человек, готовый прятаться в доме покойника, чтобы не попасть на тюремный двор.
Норт смотрит на меня широко раскрытыми глазами – похоже, он изумлен, что я об этом догадалась.
– Дай-ка угадаю, – говорю я. – Ты не смог найти бумаги о выселении. Поэтому у тебя началась истерика и ты сжег дом Бёрджеса?
– Это все ты! – шипит он. – Они у тебя!
– Нет. Уже нет. Сейчас они у твоих работодателей. Думаю, «Кеннебекские собственники» сочтут, что твои идеи плохо сочетаются с законами. Забирать себе все, что хочешь, Джозеф, получается, только когда рядом нет никого, кто может тебя остановить.
Обычно он не склонен молчать. Джозефа Норта распирает от ощущения собственной важности, и он очень любит звук собственного голоса, так что он способен вечно вещать свои тщеславные глупости. Но тут, впервые за наше долгое знакомство, он закрывает рот.
Десять секунд.
Двадцать.
Тридцать долгих секунд его трясет от гнева.
– Но сейчас меня как раз некому остановить, правда, Марта?
Я должна была догадаться, к чему он клонит. Норт ясно дал это понять своим небрежным признанием. Но я понимаю, о чем речь, только когда он склоняет голову набок и сменяет вид оскорбленной добродетели на похотливую ухмылку. Джозеф Норт собирается взять свое натурой.
– Ты мне причинила много проблем. За это тебе придется заплатить.
– Ты не посмеешь меня тронуть, – говорю я, потихоньку отодвигаясь к верстаку. Мне нужно хоть что-нибудь, на что опереться.
– Ну да, про тебя я не фантазировал так, как про Ребекку. Во всяком случае, в последние десятилетия. Но в юности ты была хороша. Билли Крейн-то уж точно так думал, верно? – Он облизывает уголок губ и оглядывает меня с ног до головы. – Грудь у тебя тогда была поменьше, но ноги такие же длинные.
Билли Крейн.
Я не слышала, чтобы это имя произносили вслух, по крайней мере лет десять. Может, больше. И оттого, что Норт называет его сейчас, угрожая мне, сердце у меня колотится сильнее.
– Не делай такое удивленное лицо. Думаешь, я не помню? Мы его повесили на сосне. Без всякого суда. И это был мне урок: не надо попадаться.
Он делает шаг ко мне.
– Только тронь меня, всю жизнь будешь об этом жалеть. – Я начинаю пятиться, высматривая что-нибудь, чем можно защититься. – Со мной ты так легко не справишься. И подручных у тебя сегодня нет.
– Ну да, Бёрджес – это была ошибка. Ему слишком понравилось. Хотел по второму разу ею попользоваться. Но он мне тогда не был нужен, и сейчас я тоже без него обойдусь.
Я делаю еще один шаг к верстаку. Прогоняю страх из голоса.
– Так зачем было его брать? Такой глупый риск.
– Это был блестящий ход. Ей могли бы поверить, если б она сказала, что ее той ночью изнасиловал один человек. Но двое? Это же смешно. Выдумка мстительной женщины, мужа которой только что уволили. Я взял с собой Бёрджеса затем, чтобы ей никто не поверил. И ты же видела, как хорошо это сработало в суде. Обвинили меня всего лишь в попытке изнасилования. А потом вообще оправдали.
– Оправдали тебя только потому, что ее не было в суде и она не давала показания.
– И кто в этом виноват?
– Виноват тут только ты. Не смей возлагать вину на нее.
