У меня миллион вопросов по поводу того, как Эфраим здесь оказался, но судя по тому, с каким лицом он оценивает раны Норта, с вопросами придется подождать. Он только сейчас осознал, что именно сделал его клинок.
– Марта… – говорит он, и я слышу нотку неуверенности в его голосе.
– Мне понадобится мой медицинский саквояж. И много льда.
Я повитуха.
Я целительница.
Я не отбираю жизнь.
Я привожу жизнь в этот мир.
Вот что я говорю себе, пока мы останавливаем кровотечение. Эфраим зажимает рану, а Норт то теряет сознание, то приходит в себя. Глаза у него встревоженно распахиваются, а потом закатываются так, что видны только белки. Каждый раз, когда он приходит в себя, тело его дергается, а потом боль снова заставляет его отключиться, и он оседает обратно на пол.
Главная проблема – кровотечение, но когда мы с ним справляемся, я беру иголку с ниткой. Зашивать тут требуется не так-то много – разрез был чистый и точный, а остальное залечит время. Я промываю рану настоем виргинской лещины, чтобы она не загноилась.
Закрепив последний стежок, я кладу на рану горку льда. Это временно приглушит боль и сузит кровеносные сосуды. Но Норт продолжает беспокойно дергаться. Долго он не проспит. Сейчас бы бутылку лауданума от доктора Пейджа!
Переводя взгляд на Эфраима, я вижу у него в глазах целое море печали.
– Я предупреждала, чтобы он не трогал меня, – говорю я.
– Хватит. Не вини себя за то, что здесь сегодня произошло, или за то, что проявила к нему милосердие.
– Не думаю, что Норт когда-нибудь сочтет это милосердием.
– Если б не милосердие, ты бы ему глотку перерезала.
– Я сделала ровно то, что собиралась, Эфраим. Глаз за глаз.
– Все равно, хоть и суровое, но милосердие, любовь моя. – Он садится рядом со мной на грязный пол. – Он выживет?
– Скорее всего, да. Если не будет заражения или горячки. А их не должно быть, если промывать рану.
– И ты готова этим заниматься?
– Ни в коем случае. Дальше я его лечить не намерена. Пусть сам себе няньку ищет.
– Тогда что мне с ним делать?
– Отвези его к доктору Пейджу. Насколько я помню, наш друг полковник очень уважает медицинский опыт этого шута. Посмотрим, насколько ему понравится быть у Пейджа пациентом.
– А как объяснить Пейджу его раны?
Я оглядываю лесопилку, придумывая, что сказать, но потом упираюсь взглядом в верстак Эфраима и сложенные в ряд начищенные и наточенные ножи.
– У неопытных плотников периодически случаются неприятности со скобелем. Особенно если они не надевают кожаный фартук.
– А если Норт будет это отрицать?
– Тогда пусть рассказывает, что он вломился к нам в дом, напал на меня и при этом был кастрирован. Но, насколько я его знаю, он такое рассказывать не захочет.
Эфраим смотрит на кровь на моих руках и платье.
– А ты как?
– Со мной все в порядке.
– Неправда.
– Будет в порядке. Рано или поздно.
– А до тех пор? Что ты будешь делать?
– Я сутки не спала. Пойду лягу.
Я очень устала и измучилась, но, добравшись наконец до дома, уснуть так и не смогла. Только помыла лицо и руки и разожгла огонь в очаге.
К тому времени, как дети встали и занялись делами, я уже пришла в себя, и они не знали, что что-то случилось. Когда я попросила их натаскать и подогреть воду для ванны, они тоже не удивились. Только когда приехал Эфраим и двинулся прямиком в нашу спальню, они начали встревоженно переглядываться. Не обнаружив меня в спальне, он пришел в рабочую комнату, и так мы там и засели, перешептываясь за закрытой дверью.
Эфраим достает из сумки новую книгу дневника и коробку чернил, кладет их мне на стол.
– Это тебе, – говорит он.
И тут я начинаю плакать. Рыдания зарождаются где-то глубоко у меня в груди, и этот поток прорывает плотину решимости, которую я обычно так твердо удерживаю на месте. Я плачу достаточно громко и долго, чтобы понимать, что наши дети за дверью все слышат. Эфраим притягивает меня к своей груди и позволяет выплакать все слезы до последней капельки.
Через несколько долгих мгновений он отодвигается и оглядывает меня.
– Тебе нужно принять ванну, – говорит он.
– Я знаю. Девочки греют воду.
– Раздевайся. Я все принесу.
И вот я уже стою в лохани, а Эфраим поливает меня горячей водой. Лохань всего три фута шириной, не такая удобная, как медная ванна, но это лучше, чем ничего. А я вся грязная. На мне следы родов, грязь с дороги и кровь Норта. Меньше восьми часов назад я приняла роды Ребекки Фостер. Пять часов назад оставила ее дочь у Сары Уайт. Три часа прошло с тех пор, как Эфраим погрузил Норта в телегу и направился в Крюк.
– Я поймал Брута на Уотер-стрит, он шел к мосту через Милл-Брук. Так я и понял, что с тобой что-то случилось, – говорит он. – Схватил его поводья и помчался домой что есть сил. Но когда я услышал твой крик… – Эфраим делает глубокий вдох. Качает головой. – Брут поскакал искать помощь, я в этом убежден. Этот конь тебя любит.
– Я думала, ты его ненавидишь.
– Уже нет.
– Он же пытался меня убить. Сколько раз ему надо меня сбросить, чтобы это стало очевидным?
– Если он тебя сбросил, это было не просто так.
