Потом, когда я поднимаюсь уходить, она протягивает руку за кружкой.
– Марта?
– Что? – Я возвращаю кружку.
– Не удивляйся, если Мозес придет чуть раньше, чем ты ожидаешь.
Я кладу перо на стол и разминаю руку. Она болит – от холода, от возраста и от напряжения мелких мышц, которым пришлось поработать, направляя приходящего в этот мир ребенка.
Сайрес и юный Эфраим давно уже в своих постелях на втором этаже, я слышу с лестницы их храп. Девочки тоже ушли к себе и смотрят сны, которые принесла им ночь. Джонатан, как обычно, ночует где-то вне дома.
При мысли о нем я раздраженно хмурюсь, но продолжаю писать:
Я потягиваюсь, слушаю, как шумит ветер в соснах и поскрипывает дом вокруг меня. Мне слышно, как тявкает койот на пастбище и ухает сова возле сарая. На самом деле мне просто одиноко.
А потом я смеюсь. Если б два десятка лет назад, когда я тонула в бесконечных делах и маленьких детях, мне кто-нибудь сказал, что придет день и я буду сидеть в тихом теплом доме, пока снаружи падает снег, и жаловаться на одиночество, – влепила бы оплеуху. До подобного будущего казалось далеко, как до Константинополя.
Я долго дую на свежую запись, чтобы высушить чернила, потом откладываю перо. Хорошо бы лечь спать, как все остальное семейство, но я уже чувствую подкрадывающуюся бессонницу, которая часто настигает меня по ночам. Это новая беда, начавшаяся после того, как мне стукнуло сорок пять. Я и не понимала, насколько важен сон, пока он не исчез. Все прежние годы я спала крепко, прямо как убитая, пользовалась любой возможностью отдохнуть, которая мне доставалась, а теперь вот скольжу по поверхности сна, сплю неспокойно, часто просыпаюсь, а потом не могу снова уснуть. В подобные ночи никакая физическая усталость не заставит мой разум успокоиться, так что я устраиваюсь почитать при свечах. Только в подобные моменты я и позволяю себе эту роскошь. Радость погружения в иную жизнь, иной мир – это единственное, что хоть как-то искупает бессонные ночи.
Я переодеваюсь в ночную рубашку, расчесываю волосы, залезаю под одеяло и тянусь за свечой на прикроватном столике. Пододвинув ее ближе, я открываю «Эммелину» Шарлотты Тернер Смит. Эфраим купил этот роман в свою последнюю поездку в Бостон. Обложка потрепанная – я не первая хозяйка этой книги, – но шрифт четкий, и все страницы на месте, чего не скажешь о большинстве попадающих мне в руки романов. Через несколько секунд я уже погружаюсь в выдуманный мир английской аристократии. Но при этом прекрасно понимаю, что, если б мои предки жили в такой роскоши, я бы сейчас находилась не здесь, в бескрайней глуши Нового Света, а по ту сторону океана.
В доме пахнет мертвыми животными. Шкурами, жиром и дичью. Этот терпкий запах продержится несколько дней, но тут уж ничего не поделаешь. Оленье сало пахнет остро, но когда оно превращается в свечи и подсушивается, то вонь уходит. Я добавила в каждый из четырех салотопильных горшков, стоящих на моем рабочем столе, сушеную перетертую лаванду и розмарин, а заодно и их масла. Через неделю свечи будут просто пахнуть лесом. А дом снова вернет себе запах дома.
– Ну вот, – говорит Долли, привязывая последний льняной фитиль к концу тонкой ветки длиной где-то в фут. – Двести сорок.
Я осматриваю плоды ее труда и одобрительно киваю. Пока Долли привязывала фитили, я расставляла вдоль стен стойки для сушки свечей. На каждой ветке по две свечки, на каждой стойке сорок восемь. У нас должно получиться достаточно свечей, чтобы пережить зиму, да еще и излишек на обмен останется.
