Все утро мы топили олений жир, который отдал нам Эймос Поллард, а потом процеживали его, пока масса не стала однородной и светлой. Мы с Долли обе в фартуках, чтобы на одежду не попали масляные капли, волосы у нас подвязаны платками, чтобы не лезли в глаза. Делать свечи – работа тяжелая и потная, занятые ею женщины редко выглядят хорошо, но это необходимая часть ведения домашнего хозяйства.
Мы садимся за стол, берем по ветке и макаем так, чтобы фитили попали каждый в свой горшок. С минуту толстые льняные фитили впитывают жир, потом мы их вынимаем. Через несколько секунд растопленное сало затвердевает, и мы снова макаем фитили в горшки. А потом еще раз. С каждым обмакиванием свечи становятся все толще. Как только они набирают дюйм в диаметре, мы кладем ветки на стойку для сушки так, чтобы свечи свисали под ней. На работу уйдет несколько часов, но нас с Долли это не пугает. Нам редко удается провести целый день вместе.
Сегодня так солнечно, что снег блестит от отраженных лучей, а на солнце больно смотреть. Я не могу не беспокоиться об Эфраиме, который сейчас на севере пробирается через замерзшие болота. Он валлиец, но его семья живет в колониях уже несколько поколений и привыкла к северо-восточным зимам. Эфраим уверяет, что больше не чувствует холода. Я знаю, что врет, но он все равно это говорит. Мы словно исполняем с ним фигуры церемонного танца – один тревожится, другой уверяет, что все в порядке.
Ханна всю неделю гостит у Люси, нашей старшей замужней дочери, которая живет на другой стороне реки, возле Форт-Вестерн. Люси в этом году родила седьмого ребенка, Ханнину тезку, и очень рада и помощи сестры, и тому, что у нее будет компания. У Ханны и Люси одиннадцать лет разницы, но между ними всегда была особая связь. А теперь, когда Ханна сама подошла к брачному возрасту, думаю, о некоторых вещах она охотнее спросит сестру. Это, правда, меня немного смущает – Люси не слишком серьезно относится к делам плотским, ее первый ребенок родился всего через пять месяцев после свадьбы.
Конечно, у молодежи есть правила и ритуалы ухаживания. Обычно все начинается на одном из сезонных балов. В прошлом месяце такой бал принимала семья Мэй Кимбл, а в январе будет еще один, у нас на лесопилке. Но молодые люди всегда находят способы побыть вместе, подальше от любопытных глаз, и когда моих детей не видно, я гадаю, что они творят.
Что до мальчиков, юный Эфраим сегодня пошел с братьями рубить деревья в лесу, и они вернутся только к ужину. В доме только мы с Долли, – это и спокойно, и странно. Кажется, только вчера я держала по ребенку на каждом бедре, а еще двое цеплялись за мои юбки.
Я макаю свечи в сало, вытаскиваю, смотрю, как стекают излишки, и снова опускаю свечи в горшок. Растопленная масса слегка остыла и загустела, поэтому процесс пошел быстрее, и мне нравятся пятнышки сушеных трав в ней. Но я слежу за консистенцией, – если масса совсем загустеет, придется снова разогревать горшки.
Мы работаем в дружелюбном молчании, а потом Долли говорит:
– Вчера, когда тебя не было, я отнесла мистрис Фостер похлебку и хлеб.
– Как она? – спрашиваю я.
– Не хуже и не лучше, – говорит Долли.
С тех пор, как Салли выдвинула свои обвинения, мир Фостеров стал намного меньше. Многие из тех, кто склонен был их защищать, теперь перешептываются у них за спиной. Они строят домыслы. Сплетничают. Некоторые соседи вообще их избегают. Мало кого в Крюке интересовала смерть Джошуа Бёрджеса, пока пастора не обвинили в убийстве. А те, кто не верил в заявление Ребекки об изнасиловании, теперь, когда она беременна, смотрят на нее косо.
Я думаю о том, что можно сделать для Ребекки, и тут Долли показывает на что-то за окном.
– Кто это? – спрашивает она. Вопрос простой, но я замечаю некоторое любопытство, особый блеск у нее в глазах, и только потом поворачиваюсь к окну.
Какой-то мужчина остановил свою телегу у садовой калитки и вылез. Он молодой и гибкий, среднего роста, и я сразу его узнаю.
– Это Барнабас Ламбард.
– Никогда не слышала этого имени.
– Он судебный пристав из Вассалборо.
Долли заканчивает макать свечи, кладет ветку на подставку и подходит к окну, чтобы разглядеть его получше. Она упирается кулаками в бока и с любопытством смотрит на мужчину, склонив голову набок и сложив губы трубочкой.
– А зачем приставу сюда приезжать?
– Отличный вопрос, – говорю я. – Ты продолжай работать, а я выясню.
– У меня сало загустело, – отзывается она. Я знаю, ей тоже хочется выйти, и, судя по слабой улыбке на ее губах, подозреваю, что молодой человек понравился Долли.
– Так растопи его заново. Я скоро вернусь.
Я выхожу поприветствовать мистера Ламбарда, не сняв ни фартука, ни платка. Дверь я распахиваю прежде, чем он успевает войти в садовую калитку.
Он приподнимает шляпу.
– Доброе утро, мистрис…
– Баллард.
– Доброе утро, мистрис Баллард, я…
– Я знаю, кто вы, мистер Ламбард.
Он останавливается на дорожке, слегка склоняет голову и, судя по выражению лица, явно пытается вспомнить, встречались ли мы раньше.
– Правда?
– Я видела, как вы вчера задержали Джеймса Уолла.
