– В таком случае ты наверняка укажешь ему на свое собственное решение об утоплении в результате несчастного случая.
– Это решение я принял, не зная всех фактов, – улыбается Джозеф Норт. – Я тут невольно задумался, знали ли вы об этой драке, когда давали показания, мистрис Баллард.
Я ему ничего не должна. Ни ответов, ни объяснений. Ни уважения. Ничего этого я ему и не даю – просто стою и жду, пока он уйдет.
Но он еще не закончил.
– Мне нужно знать, что тебе сказала Ребекка Фостер. Чтобы защищаться, я должен понимать, в чем состоят обвинения.
– По-моему, суть обвинений довольно проста.
На подбородке у него подергивается мышца.
– Для моей защиты очень важны подробности.
– Ваша защита меня не волнует, полковник. Я еду в Вассалборо давать показания в интересах Ребекки, а не в ваших.
– Я судья этого округа. По закону ты не можешь скрывать от меня эту информацию.
– По закону я обязана давать показания только перед судом. И ты это прекрасно знаешь. Услышишь мои показания тогда же, когда и все остальные, на следующей неделе перед судьей в Вассалборо.
– Возможно.
С таким же успехом он мог сказать «если». Если твой муж приедет. Если твой муж еще жив. Если. Но для Джозефа Норта очень важно, как он смотрится, и он не может выйти из роли несправедливо обвиненной жертвы. Возможно. Более вежливое, светское, менее угрожающее слово. Но в этих трех слогах заключена бездна смыслов.
– Не переживайте, полковник. Я уверена, слушания пройдут, как запланировано.
Он направляется обратно к своей кобыле. Подбирает поводья. Я смотрю, как он вскакивает в седло и разворачивает лошадь.
– Тебе стоит задуматься о том, насколько обоснованной является твоя уверенность, – говорит он.
Тут, как нарочно, рычит Цицерон.
– На твоем месте я бы его покормила прежде, чем он кого-то укусит.
– Зачем кормить пса, если он может схватить собственный обед за горло? – спрашивает он и ударяет пятками в бока кобыле. Джозеф Норт галопом скачет прочь по дорожке, а пес-полукровка бежит за ним.
Убивать кур дело ужасно кровавое и грязное. Обычно этим занимаются Эфраим или Джонатан, но сегодня ни того, ни другого нет дома. Так что сегодня мясницкое дело досталось нам с Сайресом, и мы выгоняем на двор трех задиристых петушков.
Это последние из лишних петушков, что вылупились весной. Они злобные: каждый раз, когда мы идем за яйцами, приходится уворачиваться от их клювов и шпор. А еще они маленькие, хилые, и я от них устала, так что меня не особенно печалит необходимость отправить их в печку жариться.
– Ненавижу топор, – говорю я Сайресу. – Лучше взять Месть.
Он вопросительно смотрит на меня.
– Клинок твоего отца. На лесопилке. Тот ужасный кривой. Месть – так мы его называем. Принеси его, пожалуйста.
Возвращается Сайрес всего через несколько минут, но клинок у него в руке. Мы безмолвно спорим, кто из нас будет наносить удар. Он указывает на меня. Сжимает кулак, будто что-то в нем держит, и я соглашаюсь, потому что все равно не отвертишься. Так или иначе придется иметь дело либо со шпорами, либо с клинком. Уж лучше держать то, что режет.
Сайрес хватает первую птицу. Несколько мгновений он держит ее вверх ногами, чтобы кровь притекла к голове. Петушок закрыл глаза, и крылья его перестали хлопать; я понимаю, что он уснул. Сайрес держит его за голову другой рукой и попрочнее ухватывает ноги. Ненавижу убивать живых существ. Но петухов этих я ненавижу больше, а это самый гуманный способ их убить. Я перерезаю горло петуха одним быстрым движением, и дело сделано. Сайрес вешает его за ноги на забор, чтобы вытекла кровь. С остальными двумя мы справляемся быстро. Когда все закончено, Сайрес моет клинок и уносит его обратно на лесопилку.
Ханна и Долли разделают и приготовят птиц, но сначала их надо ощипать. Чистого способа это сделать не существует, но лучше работать на дворе: если ощипывать птицу в кухне, то кровь и перья разнесутся по всему дому. Я ошпариваю тушки горячей водой, чтобы перья легче выдергивались, а потом ставлю во дворе табуретку и пень для резки и берусь за работу. Скоро в ведре у моих ног куча черных и белых перьев. Выпотрошив последнего петушка, я слышу, что по дороге опять кто-то едет. Но на этот раз там явно две лошади, так что я даже не начинаю надеяться.
