Подняв голову, я вижу, что Норт вернулся. И жену с собой привез. На полпути к нашему дому он делает знак Лидии.
– Подожди здесь, – говорит он ей и переходит на рысь.
Лидия Норт делает, как ей велено, и останавливает свою небольшую серую лошадку. Она укутана в зеленый плащ, из-под капюшона видно только бледное лицо. Выглядит она нездорово, а руки греет в муфте.
«Черт побери», – думаю я, но иду навстречу Норту к воротам, хотя руки у меня липкие от крови.
– Полковник.
Он в костюме для верховой езды, при нем вещи в дорогу. Наверняка собрался в Вассалборо пораньше. Пес у его ног смотрит на меня хищным голодным взглядом.
– Эфраим? – спрашивает Норт, не утруждаясь спешиться или поздороваться.
– Едет.
Он недоверчиво фыркает.
– Хочу дать тебе один совет. Когда предстанешь перед судьями, – говорит Норт достаточно тихо, чтобы его не слышала жена, и обводит жестом дом, сарай и лесопилку, – помни, кто я такой. В конце концов, твоя семья сильно зависит от моей щедрости.
– Ты мне угрожаешь?
– Я тебе напоминаю, – говорит он, – что именно я, как агент «Кеннебекских собственников», должен буду удостоверить, что вы исполнили все условия, требуемые для получения права собственности на эту землю.
– Не беспокойся. Я прекрасно помню, кто ты, – говорю я. – Мне Ребекка Фостер рассказала.
Я так погрузилась в работу, что не осознавала, насколько на улице холодно. Солнце прошло зенит и идет к закату, унося с собой остатки скупого дневного тепла, а ветер с востока гонит по воздуху мелкие льдинки. Он жжет мне щеки и заставляет глаза слезиться.
Джозеф Норт отвечает голосом настолько же холодным, насколько воздух:
– В этом доме явно живет не один идиот, а больше.
Оскорбление заставляет меня ахнуть. От ярости хочется кричать, но внезапный пронзительный вопль издаю не я. Он такой громкий и неожиданный, что я подскакиваю. Разворачиваюсь. Ничего не вижу. И тут я чувствую порыв ветра, и на нас, хлопая крыльями, пикирует огромная птица. Она описывает плавный круг вокруг дома, пролетает между мной и Нортом и приземляется на садовой калитке, вцепившись в нее когтями с такой силой, что они прорезают потертую кедровую древесину.
Цицерон взвизгивает и рычит, но тоже видит смертоносные когти и приближаться не решается. Норт встревоженно подает назад, а вот я испытываю только безумный прилив облегчения.
– Перси, – шепчу я.
На весь Мэн только трое сокольничих, а в Хэллоуэлле всего один. И только Эфраим занимается соколиной охотой верхом. Так что, услышав имя птицы, Джозеф Норт перестает бахвалиться и разворачивает лошадь.
– Ты же хотел поговорить с моим мужем? – кричу я ему вслед. – Видишь, он дома.
– Уже поздно, – хрипло произносит Норт. – Мне некогда болтать.
Верхом в бодром темпе до Вассалборо четыре часа. Им с Лидией ни за что не успеть туда до заката. Значит, придется либо искать ночлег по пути, либо ехать после наступления темноты.
– Жаль, – говорю я достаточно громко, чтобы меня слышала Лидия. – Муж наверняка хотел бы с тобой поговорить о твоих визитах на этой неделе.
– Цицерон, ко мне! – командует Норт. Он не смотрит на меня и не прощается. Пес трусит за ним, отчаянно виляя тощим задом. Норт уже доехал до своей жены, и еще столько же ему нужно проехать до опушки, как вдруг я вижу еще одного всадника. На секунду меня наполняет радость, но тут я понимаю, что это не мой муж.
Мозес Поллард едет на любимом жеребце своего отца. На нем лучший его воскресный костюм, в руке букет ярко-красных ягод сумаха, на лице глупая ухмылка.
– О господи, – шепчу я.
Перси сильнее вцепляется в калитку; я слышу, как его когти царапают дерево. С лап его свисают все двенадцать дюймов пут и раскачиваются туда-сюда, пока сапсан наблюдает за подъезжающим Мозесом.
Мозес тоже заметил птицу; он останавливается в десяти футах от калитки. Его лошадь нервно пританцовывает.
– Ты не проезжал мимо Эфраима, пока ехал сюда? – спрашиваю я.
– Нет.
Мозес спешивается, неловко держа букет в одной руке, а другой подбирает поводья. Он откашливается, не понимая, что делать, раз отца Ханны, как оказалось, дома нет. Такого он явно не ожидал.
Перси тем временем не терпится; он громко кричит, качая головой.
– Он голоден, – объясняю я.
На мгновение Мозес тревожно распахивает глаза; я осознаю, что он воспринял это так, будто я могу натравить птицу на него.
– Ханна! – кричу я и сжимаю губы, чтобы не засмеяться при виде того, как побледнел Мозес. О, каким нежным становится сердце мужчины, когда он вырывает его еще живым из своей груди и кладет к ногам женщины.
Когда моя дочь появляется в дверях, я говорю:
– У тебя гости. И пришли мне Сайреса с одним из тех петушков. Перси проголодался.
При виде Мозеса Ханна заливается счастливым румянцем. Она улыбается ему, он отвечает тем же, и я понимаю, что все пропало. Свадьбы ждать не позднее чем через год.
– А отец дома? – спрашивает она, глядя на сапсана.
– Не знаю. Но мне нужно вернуть Перси в его выгородку.
Ханна скрывается в доме и через минуту возвращается с Сайресом, который держит за горло ощипанного петушка.
