Насколько я помню, – продолжаю я с напором, – ты, Пегги, родила первого ребенка через четыре месяца после свадьбы. А ты, Рейчел, через шесть. – Я смотрю на Клариссу и качаю головой. – А уж тебе-то больше всех стоит стыдиться этакого добродетельного возмущения. Пол сделал тебя честной женщиной только через год после родов, и то понадобился полный скандалов процесс об установлении отцовства.
Мне не надо им напоминать, откуда я это знаю, напоминать, что я у них троих принимала роды, а в случае Клариссы еще и давала показания об отцовстве ребенка, о чем я позже свидетельствовала в суде, когда она подавала иск о выплатах на содержание ребенка.
– Ни у одной из вас нет права попрекать Сару такими вещами, – говорю я. – И будь в вас хоть капля порядочности, вы бы пошли и немедленно извинились перед Сарой.
Только Рейчел Блоссом хватает совести покраснеть. Остальные переминаются с ноги на ногу и зло смотрят на меня, а потом маршируют прочь, гордо задрав головы.
– Извините, – шепчет Рейчел, уставившись в пол, и уходит вслед за ними, но, как и ее подруги, ни слова не говорит Саре.
Я смотрю им вслед и думаю, что они, наверное, по пути домой будут вполголоса меня проклинать. Сплетницы оставили ткани в беспорядке, так что я выравниваю рулоны в аккуратный ряд на столе. Обратив внимание на рулон бледно-зеленого шелка, достаю его из кучи. Провожу большим пальцем по узелковому переплетению. Проверяю цену. Кладу обратно. Снова беру. И так пять раз, пока наконец не принимаю решение и не сую рулон под мышку. Мне и правда нужно новое платье.
Подняв голову, я вижу, что передо мной стоит Сара Уайт.
– Спасибо, – говорит она. – Защищать меня было необязательно, я сама сделала свой выбор, но рада, что вы за меня вступились.
– Я просто сказала правду. И им надо было ее услышать.
Сара отворачивается, чтобы уйти, и вид у нее такой грустный, что я беру ее за руку. Я хочу избавить ее от стыда, показать, что не все в Крюке считают ее парией.
– Их мнение о тебе не имеет значения, Сара.
– Дело же не только в них, Марта, а и во всех остальных тоже. Трудно выиграть в гляделки у всего города, – говорит она и идет платить за покупки.
Я смотрю, как Сара уходит, уткнувшись подбородком в воротник платья, чтобы защититься от порыва холодного ветра. Мне больно думать о том, как она одинока и как большая часть горожан ее избегает. Теперь, раз у нее уже есть ребенок, мужа найти ей будет сложнее, но надежда остается, и я решаю, что надо помочь ей найти мужчину, который полюбит ее такой, какая она есть.
Снова повернувшись к швейным принадлежностям, я произношу:
– Где же иголки?
– Слева за тобой. Вторая полка снизу, зеленая банка, – кричит Коулман из передней части магазина.
– Ты все слышал?
– Я почти слеп, мистрис Баллард, но на слух не жалуюсь.
И действительно, иголки там, где он сказал. Я достаю из банки упаковку, потом роюсь в соседней банке, выбирая пуговицы, и наконец несу все к выходу.
Поставив корзину у ног, я опираюсь на прилавок.
– Даже боюсь спросить, насколько хорош твой слух.
– Ну ты не особенно старалась говорить тихо. Да и все равно они это заслужили.
– Возможно, но с моей стороны это было не по-доброму.
– А разве их обвинения в адрес Сэма Дэвина – это было по-доброму? – спрашивает он.
– Нет. Хотя, наверное, такова человеческая природа.
– Это лицемерие-то?
– Ну да. Они чувствуют себя лучше по поводу своих прегрешений, когда других людей ловят на том же самом.
– Но Сэма с Мэй ни на чем не поймали.
– Поэтому-то я и не смолчала.
– За то ты мне и нравишься, – говорит Коулман и поворачивается к шахматной доске. – Так чем могу служить сегодня утром?
Я подвигаю через прилавок пакетик иголок, горку пуговиц и шелк.
– Это всё?
Есть с десяток вещей, которые мне хотелось бы купить, – новый чугунный котел для кухни, комплект синих стеклянных бутылок для рабочей комнаты. Но и на этот раз я, как обычно, когда захожу сюда, вспоминаю о том, что мне действительно нужно.
– Всё. Ну разве что ты знаешь, куда забрали Джеймса Уолла.
– Я слышал, что он на тюремном дворе в Форт-Вестерн, пока не выплатит долг.
– То есть он заплатил залог?
Коулман кивает.
– Вчера.
Тюремный двор и тюрьма – это совсем разные вещи. Последнее – ровно то, чем кажется. Арест и заключение на определенный период времени. Первое же представляет собой довольно мягкую процедуру, по которой люди, ждущие суда или арестованные за невыплаченный долг, могут заплатить залог и дальше в течение дня заниматься своими делами – в определенных пределах, – но к ночи должны вернуться в тюрьму. Пределы их свободы – на милю с каждой стороны реки на участке от Милл-Брук до поворота Уотер-стрит. В тех редких случаях, когда дом или место работы человека не попадают в эти пределы, их тоже включают.
Коулман какое-то время разглядывает меня – кажется, обдумывает, рассказывать ли мне что-то еще. Между зубами у него застрял кусочек еды, он теребит его языком, а потом говорит:
– Этот ваш новый доктор поднял настоящую шумиху.
– Он не мой! – протестую я.
