– Я возражаю! – заявляет Джозеф Норт, отбросив всякое чувство приличия. – Закон о статусе замужней женщины запрещает любой женщине, даже такой уважаемой, как мистрис Баллард, давать показания в суде без присутствия отца или мужа.
– А каким образом это вас касается, полковник?
– Таким, что это вопрос закона! Закон четко ограничивает то, какие показания она может давать.
Я пробираюсь через толпу, держа в руке сумку, и, не обращая внимания на Норта, обращаюсь прямо к Вуду:
– Я повитуха, и законы Массачусетса и округа Мэн позволяют мне давать показания в суде без отца или мужа. Я это делаю в суде у Джозефа Норта по многу раз в год, и он ни разу не возражал.
Норт качает головой, поднимает руку, для большей выразительности еще и пальцем тыча, а потом и сам подходит к столу.
– Законы Массачусетса гласят, что повитуха может давать показания по вопросам отцовства. В слушаниях по таким вопросам, как сегодняшний, у нее подобного права нет.
– Можно сказать, что сейчас тоже речь идет о вопросе отцовства, – говорю я.
– Это обвинение доказать невозможно!
Впервые за сегодняшний день Обадия Вуд выглядит неуверенно. Он смотрит на Норта, потом на меня, но ничего не говорит и не комментирует возражения Норта. Молчание затягивается, и Норт держится все увереннее.
Я крепче сжимаю сумку.
– Прошу вас, ваша честь, мой отец умер много лет назад, а мой муж…
– Здесь! – кричит Эфраим через весь зал суда, прямо от входа. – Я здесь!
Эфраиму нужно время на то, чтобы выйти вперед. В Доме собраний столько народу, что сесть давно негде, и ему приходится протискиваться между десятками стоящих, чтобы добраться до меня. Когда муж подходит, я чувствую, что от него пахнет конем, потом и ветром, и понимаю, что он скакал вовсю, чтобы успеть на заседание. Эфраим успокаивающе сжимает мне руку.
– Извини, – шепчет он мне на ухо. – Потом объясню.
Эфраим поворачивается к судье и улыбается. Он знаком с Обадией Вудом, но ради слушателей представляется.
– Я Эфраим Баллард, муж Марты, и прошу прощения за опоздание. – Он сурово смотрит на Норта. – Оно произошло помимо моей воли.
– Спасибо, что приехали, мистер Баллард, – говорит Вуд и кивает мне. – Пожалуйста, расскажите суду, что вы знаете о событиях десятого августа.
– Я пришла к мистрис Фостер девятнадцатого августа и увидела, что у нее серьезные травмы. Я повитуха и больше тридцати лет лечу женщин. Я знаю, какие травмы бывают от изнасилования, и у Ребекки были одни из худших, когда бы то ни было виденных мною.
– Она лжет, – рычит Норт.
– Это ваша единственная защита? – раздраженно отзывается Вуд. – Что любая женщина, которая вам противоречит, лжет? Продолжайте, мистрис Баллард.
– Я своими глазами видела травмы, которые она получила после нападения. У нее было множество синяков и ссадин. Разбитая губа. Я перевязала ей раны, помогла вымыться и выслушала в подробностях обо всем, что с ней случилось. С тех пор она не изменила ни одной детали своего рассказа.
Обадия Вуд чешет подбородок.
– А как суд может быть уверен, что вы с мистрис Фостер не вступили в сговор с целью ложно обвинить полковника Норта?
Я подавляю вздох. Никогда не пойму, с чего мужчины взяли, что женщины изо всех сил стараются их уничтожить. По моему опыту, обычно дело обстоит наоборот.
– Я могу это доказать, – говорю я ему. – Если вы позволите.
– Разумеется.
Я достаю дневник из сумки, отношу к столу, кладу перед судьей и отлистываю до записи за девятнадцатое августа. Потом я пододвигаю книгу ближе, чтобы ему удобнее было читать.
– Вот, – говорю я. – Я записала обвинения Ребекки в своей памятной книге в ту же ночь, как она мне это рассказала. Отметьте, что я с тех пор еще много месяцев вела записи и не могла бы вернуться назад, чтобы вписать новое. То, что говорит Ребекка, – правда. В каждом слове и в каждой подробности.
Обадия Вуд велит всем разойтись, чтобы он мог прочесть записи в дневнике и все обдумать. Судя по тому, сколько людей выходит из Дома собраний, сюда вполне мог собраться весь Вассалборо.
Мы с Эфраимом пробираемся к двери, и я краем глаза замечаю Лидию Норт. Она проталкивается к нам и машет рукой, пытаясь привлечь мое внимание.
Подойдя к нам на несколько футов, Лидия зовет:
– Марта! Мы можем поговорить? У меня тоник закончился.
Но к этому моменту мы в самой давке у входа, Лидию оттесняют, и ее голос теряется в шуме толпы. Я не оглядываюсь на Эфраима и не проверяю, заметил ли он ее. Сейчас проще сделать вид, что я ничего не слышала. Когда мы оказываемся на улице, Эфраим ведет Стерлинга в конюшню, чтобы его накормили и обиходили, а я иду с ним.
– Ты получила мою записку? – спрашивает он, пытаясь отыскать пустое стойло.
– Чуть при этом руку не потеряла, но да.
– Перси бы не причинил тебе вреда.
– Рада, что ты в этом уверен. Мне пришлось скормить ему ощипанного куренка для верности.
Как только Эфраим отдает поводья щербатому помощнику конюха и вручает ему шиллинг за уход за конем, я его обнимаю.
– Я так боялась, что ты не вернешься.
