А потом я плачу. В основном о Ребекке и крошечном нежеланном сердце, которое бьется в ее лоне. Но еще и о себе. И о наших дочерях. И о каждой женщине, которая живет, страдает и умирает из-за мужского непостоянства и капризов. Через три минуты, выплакав досуха все свои слезы, я наклоняюсь и вытаскиваю из сумки дневник.
– Что ты делаешь?
– То единственное, что могу.
Я беру перо и дрожащей рукой смешиваю чернила. От гнева почерк у меня почти нечитаемый.
Несколько часов спустя, когда я приношу ужин, Эфраим надо мной смеется.
– Что такое?
Он кивает на кувшин сидра на деревянном подносе и две кружки.
– У них что, эля не было? Ты же знаешь, я такое не пью.
Я смотрю на кувшин и не сразу понимаю, на что он намекает.
– Это было давно. И потом, мой отец был расстроен.
– Он пытался меня убить.
– Искалечить. Может, парализовать. Не думаю, что он хотел твоей смерти. По крайней мере, не насовсем.
Эфраим закатывает глаза.
– Не думаю, что он имел в виду временную смерть, когда кинул тот кувшин мне в голову.
Собственный смех застает меня врасплох. Это хорошее лекарство после многих недель печали и тревоги, после дня, полного разочарований.
– Ну, может, и хотел. Самую чуточку. Но согласись, ты этого вполне заслуживал.
Эфраим увернулся. Кувшин пролетел в футе от него и разбился о дверной косяк, наполнив комнату всепоглощающим запахом перебродивших яблок.
– Это его право, мистер Мур, – сказал Джозеф Норт, встав между моим отцом и моим мужем. Надо же, какое слово. Муж. Настолько непривычное, что у меня пока не получалось произнести его вслух, сама мысль казалась удивительной. – Они теперь женаты, – продолжил он, поднимая свидетельство о браке, словно бы в доказательство своих слов. Как городской клерк, Норт имел законное право нас поженить. Эфраим знал этот факт и использовал его.
– Наплевать мне на его права. Меня беспокоит репутация моей дочери.
– От нее ничего не осталось, отец. Об этом позаботился Билли Крейн.
Когда я заговорила, это всех удивило. Присутствующие тут же развернулись ко мне. Я молчала весь вечер, а рот открыла, только когда пришла моя очередь произносить обеты.
Слова эти все еще грели мне губы, и я сжала их, стараясь сохранить это ощущение. Те несколько мгновений, пока длилось произнесение обетов, я ничего не боялась. Не стыдилась.
Мать плакала уже больше часа. Отец то впадал в бешенство, то пыхтел от облегчения, что репутация его опозоренной дочери восстановлена. Норт пришел вскоре после нас, как и обещал, и принес оформленные документы. Мы вошли в дом, держась за руки, и Эфраим не выпустил мою руку даже на секунду.
– Билли Крейн мертв, – сказал Норт.
Отец кивнул. Скрестил руки на груди.
– И спасибо вам за это.
– А Марта пойдет со мной, – твердо сказал Эфраим, возвращаясь к изначальной теме. – Мы заживем своим домом с сегодняшнего дня.
Большинство пар, включая моих родителей, селились вместе только через много месяцев после свадьбы, – несмотря на вступление в брак, они откладывали совместное проживание до того, пока в их собственном доме не будет все готово. По традиции считалось, что им нужно время на то, чтобы собрать необходимое, а жениху закончить обустраивать дом. Но на самом деле этот обычай отложенной семейной жизни родители невесты часто использовали, чтобы убедиться, что их дочь не допустила ужасную ошибку при выборе мужа. Редко, но все же бывали случаи, когда через несколько недель после свадьбы брак требовали аннулировать.
– У нее же ничего нет! – простонала моя мать.
– У нее есть я. А у меня всего достаточно для начала совместной жизни, – сказал Эфраим. – Разве мало у нее отобрали? Вы хотите отобрать и то, что положено по обычаю?
