Ледяная река полностью

– Можно тебя обнять? – прошептал Эфраим.

– Да.

– Тогда иди сюда. И давай спать.

Эфраим притянул меня к своей груди и прижался ногами сзади к моим ногам. Если бы мы находились в вертикальном положении, я сидела бы у него на коленях. Но мы не находились в вертикальном положении. Мы лежали в постели, не вступая в брачные отношения. И в то же время ничего столь интимного я еще никогда не делала.

И только позже, лежа без сна, который никак не шел, прижавшись для тепла к спине Эфраима и слушая его медленное и ровное дыхание, я позволила себе представить то, чем мы могли бы этим вечером заняться в темноте. Я думала, каково было бы чувствовать его руки на своем теле. Какие места он мог бы изучать губами и языком. Я думала о соитии, не включавшем в себя боль, страх и насилие. Я представила себе, как доверилась бы теплым и нежным рукам мужчины, которого любила, и почувствовала, что мне становится жарко. Мне так хотелось перекатиться на спину и потянуть его за собой, что ни о чем другом я думать не могла. Но я так и лежала с открытыми глазами, уткнувшись носом в его гладкую теплую спину, позволяя ему овладеть мною хотя бы в мыслях.

Я глубоко погрузилась в эту фантазию, и тут раздался его низкий голос:

– Ну как, Марта, приятно? То, что я с тобой делаю в твоих мыслях?

От удивления я отдернулась.

– Нет, – прошептал Эфраим, потянулся назад и снова перекинул мою руку себе на грудь. Положив мою ладонь себе на сердце, он накрыл ее своей. – Не останавливайся. Я уверен, что бы ты там ни воображала, мне это очень нравится.

– Я думала, ты спишь.

– Я чувствовал, как ты ресницами касаешься моей спины, – объяснил он. – Так я и понял, что ты не спишь. Ты с каждой секундой становилась все теплее. – Эфраим рассмеялся. – И я невольно гадаю, что именно ты себе воображала, будто мы делаем у меня в кровати.

– Ты же сказал, что это моя кровать.

– Да, верно, любимая. И когда ты будешь готова к тому, чтобы я делал в реальности то, что я делал у тебя в фантазии, мы найдем твоей кровати новое применение.

В первый час первого утра этого нового десятилетия я хороню ребенка. Он мертворожденный. И маленький. Не больше пяти фунтов, и в этот жестокий мир прибыл на месяц с лишним раньше срока.

– Как-то неправильно отправлять его в землю без имени, – говорит Эфраим.

– Она отказалась дать ему имя. Точно так же, как отказалась назвать отца.

Он поворачивает маленький сверток, который держит в левой руке, и накрывает его ладонью правой.

– Натан, – объявляет он.

– Эфраим, – предупреждаю я. – Мы не имеем права.

– А кто узнает?

Эфраим оглядывается. Смотрит в темное небо, затянутое облаками. В лес. Потом он снова обращает на меня взгляд своих синих глаз, и в их глубине отражается свет фонаря.

– Нельзя отправлять его в землю без имени, – повторяет он.

Я слишком устала, чтобы спорить. Руки у меня натерты до крови и покрыты пузырями от копания могилы, спина болит.

– Ну хорошо. Пусть Натан.

Могила уже достаточно глубокая – больше фута в глубину и ширину, – но копать ее было ужасно тяжело, понадобились и лом, и кирка. Эфраим хотел выкопать ее сам, но я велела ему остаться с семьей роженицы. Он здесь только по счастливой случайности. Когда я уходила вчера вечером, Эфраим собирался в Форт-Вестерн, но погода испортилась, так что мы пересекли реку вместе, и он зашел за мной к роженице после того, как навестил Джеймса Уолла.

Я ничего не смогла сделать ни для матери, ни для ребенка. Крошечный мальчик появился из тела матери уже мертвым, а она – ужасно напуганная и незамужняя – никого не назвала, оставив имя отца в тайне. Только плакала. Потом кричала. Потом затряслась. Трястись – это нормально. Большинство матерей после родов не могут перестать дрожать. Но тут все было по-другому. Дрожь шла у нее изнутри и не прекращалась. Она была дикой, безумной, и я ушла, только когда девушка отдала мне крошечное тельце. С ней осталась ее мать. Через несколько мгновений девушка уснула от усталости. Ей всего восемнадцать.

Закон, по которому я получала лицензию повитухи, вменял мне в обязанности хоронить мертворожденных детей. Или тех, что умерли при мне. Это требование придумано затем, чтобы не мучить мать, но взамен переносит это бремя на плечи повитухи. А зимой – господи, зачем вообще придумано это ужасное время года? – надо разгребать снег, потом долбить замерзшую землю, копать могилу достаточной глубины, чтобы ее не могло разрыть случайно пробегающее мимо дикое животное. Обычно приходится потом еще наваливать сверху камни.

В данном случае единственное подходящее место для могилы нашлось под ветвями огромной развесистой сосны. Только там земля более или менее мягкая, чтобы ее можно было копать. Но все равно пришлось нелегко.