Уже глубокая ночь; я поворачиваюсь к мужу, тянусь за свертком у него на руках. Эфраим не сразу отдает мне младенца. Он смотрит на крошечный кулечек из льняной ткани, и я вижу печаль, стоящую в его глазах.
– Пора.
Эфраим встряхивает головой, отгоняя живущих в его душе призраков, потом осторожно передает мне ребенка. Вместе мы опускаем его в яму. Покрываем сперва землей, потом кучей снега, потом сосновыми иглами и наконец пирамидой из камней, которую не сможет сдвинуть никакое дикое животное. Потом мой муж опускается на колени у могилы. Губы его шевелятся в безмолвной молитве. От этого зрелища меня почти ослепляет горем. Некоторые воспоминания никогда не угасают.
Он смотрит мне в лицо, на слезы, замерзающие у меня на щеках.
– Пойдем домой, любимая, – говорит Эфраим.
Утром, позволив себе редкое удовольствие – чашку горячего черного кофе, я возвращаюсь в свою рабочую комнату и пересматриваю список родов, которые приняла за последние двенадцать месяцев. Год Господень тысяча семьсот восемьдесят девятый принес в Хэллоуэлл пятьдесят новых душ. Из них я приняла тридцать девять. Остальных либо принял кто-то еще, либо они родились до того, как я успела прибыть.
Как и каждый год с тех пор, как я начала свой подсчет, большинство детей были девочки. Двадцать семь в прошлом году. Я не считаю себя склонной к предрассудкам, но эти цифры меня успокаивают. Все известные мне повитухи говорят, что если несколько лет подряд рождается много мальчиков, значит, надвигается война. Одна из них, старая, озлобленная и овдовевшая, похоронила всех своих детей и, окаменев в своем горе, называла таких мальчиков «пушечное мясо королей». И каждый раз, рожая или принимая мальчика, я вспоминала эти слова. Из моих собственных девяти детей шестеро были девочки, и я всегда считала, что это хорошее предзнаменование. Оно позволяет мне надеяться, что войны нашей страны остались в прошлом.
Четыре раза за прошлый год в Крюке рождались мертворожденные дети, хотя я присутствовала только на трех родах. Каждый такой случай – ужасная потеря, и я не спешу, перечитывая записи об этом.
Через шесть дней после того, как этот идиот дал Грейс Сьюалл почти смертельную дозу лауданума, Кларисса Стоун позвала его принимать у нее роды. Результат был ужасный. И да, я понимаю, почему она не хотела меня видеть после той отповеди в лавке Коулмана. Но это не повод звать доктора Пейджа. Кроме меня в округе еще четыре повитухи.
Ему двадцать четыре года. Двадцать четыре! Я на тридцать лет его старше, и у меня вдвое больше жизненного опыта. Но молодых матерей этого города сводит с ума мысль о том, что он учился в Гарварде. Настолько, что они вверяют в его руки жизнь своих нерожденных детей, со смертельным исходом.
Конечно, не каждые роды, на которые я прихожу, заканчиваются удачно. Вчерашний случай тому свидетельство. Но она потеряла ребенка еще до моего прихода, в том-то и разница между мной и Пейджем. С тяжелым сердцем я опускаю перо на бумагу и записываю жизнь, потерянную вчера.
