Четыре раза в год в Хэллоуэлл приезжает негритянка, известная только как Лекарка. Она появляется без предупреждения, иногда остается на неделю, а иногда на несколько месяцев. Никто заранее не знает, когда и на сколько она приедет. Но о ее прибытии всегда перешептываются, и новости передаются из дома в дом, будто легкая дымка, которая просачивается под дверь. Лекарка одна из немногих известных мне людей, у кого медицинских знаний больше, чем у меня. Некоторые говорят, что у нее дар целительства. Другие, конечно, – например, Сет Паркер – называют ее ведьмой. Очень скучное обвинение, от которого я давно устала. Ведьмовство. Будто нет никакого другого объяснения тому, что женщина хорошо делает свою работу.
У Лекарки теплый голос с французским акцентом, и она часто называет себя
По состоянию на прошлую неделю в Хэллоуэлле проживала одна тысяча сто девяносто девять человек. Семей тут сто восемьдесят четыре, и двенадцать из них черные. Все они свободные. Рабов в Хэллоуэлле нет – высший апелляционный суд штата, по сути, отменил рабство в Массачусетсе девять лет назад своим решением по делу мамаши Бетт. Перепись учитывает всех проживающих в Крюке, кроме Лекарки, потому что она попросила местных жителей не говорить переписчикам, что она тут бывает. Лекарка сказала, что не вернется, если о ее присутствии станет известно, а мы охотно храним ее тайну, поскольку многие из нас пользуются ее услугами.
Когда из леса больше не слышно фырканья и топанья Бакета, я возвращаюсь в дом и иду в свою рабочую комнату. Я развожу чернила и опускаю в них перо.
К хижине я подхожу медленно.
Ее построили у подножия Горелого холма для лесорубов, и большую часть года она пустует. Весной сюда поднимаются люди из Уинтропа и Питтстона, разбивают здесь лагерь и рубят лес, который потом сплавляют по раздувшемуся от паводков ручью Брэкет-Брук к Хэллоуэллу, где бревна собирают в плоты и отправляют на юг по реке Кеннебек. Но зимой ручей превращается в тоненькую струйку, и лесной лагерь пустеет.
Горелый холм – самая высокая точка на три округа. Так его назвали в память о пожаре, произошедшем много десятилетий назад. Холм открыт всем ветрам, там очень холодно, а на круглой вершине нет ничего, кроме скал и кустов. Склоны его покрыты пологом старых берез и сахарных кленов. По мере того как их потихоньку рубят, на их месте вырастают тополя, пихты и ели. Больше всего я люблю тополя – не просто за светлую в пятнышках кору и за то, что каждую осень их листва окрашивается в невероятное золото, но еще и за то, что все тополя в этом огромном лесу связаны единой корневой системой. Они дают друг другу жизнь и стараются заменить то, что забирают дровосеки. Люди многому могли бы научиться у природы, если бы только стали к ней прислушиваться.
Несмотря на всю красоту Горелого холма, посреди зимы ездят сюда только по одной причине: чтобы повидать Лекарку. Слух о ее приезде разносится по Кеннебеку приглушенным шепотом, но ездят к ней только те, кто стремится сохранить свои секреты.
Когда я выезжаю на опушку, из двери хижины выскальзывает молодая семья индейцев-вабанаков. Мужчина и женщина с укутанным в кроличьи шкуры младенцем на руках. Родители завернулись в тяжелые шерстяные одеяла, окрашенные в яркий темно-красный цвет. На них традиционные леггинсы, туники и мокасины из оленьей кожи. Женщина прижимает ребенка к себе и не поднимает глаз, осторожно переставляя ноги по неутоптанному снегу. А вот мужчина смотрит на меня и сдержанно кивает. Потом он берет младенца и помогает жене взобраться на лошадь. Как только она садится, он снова передает ей ребенка, потом выводит лошадь с опушки, не оглядываясь назад. На свежем снегу глубиной в два дюйма, покрывающем опушку, видны только их следы.
Я зачарованно наблюдаю, пока красное пятно не исчезает между соснами, и только потом подхожу к хижине. Она не больше моей рабочей комнаты и представляет собой кривоватое прямоугольное строение на небольшом каменном основании. Из трубы идет дым, и я слышу, как внутри кто-то напевает – мелодичные переливы голоса одновременно чуждого и знакомого.
