Слезаю с Брута и привязываю его к большой крытой телеге, стоящей у хижины. За ней сбоку от хижины видна односкатная пристройка-конюшня, сложенная дровосеками из тесаных бревен. Она стоит возле склона скалы и по ширине рассчитана только на одну лошадь. В конюшне самый высокий конь, какого я только видела. Не меньше восемнадцати ладоней в холке и такой рыжий, что светится, как огонек в темноте. Брут на него фыркает, он отвечает тем же, а я качаю головой.
– Вам, мужчинам, только бы мериться друг с другом, – говорю я и поворачиваюсь ко второму коню: – И кто же ты такой?
Если у меня и есть в жизни слабость, то это большие красивые жеребцы.
– Его зовут Голиаф, – отвечают мне из хижины. – А ты, Марта Баллард, заходи внутрь.
Сегодня и правда холодно, и я рада приглашению, но в последний момент вспоминаю, что привезла подарок, так что сначала достаю его из седельной сумки. Это бутылка смородинового сиропа с бренди, завернутая в мягкую льняную тряпицу и перетянутая лентой. Мне сегодня не нужны услуги Лекарки – во всяком случае, не в обычном смысле, – но я не забыла принести плату.
– Рада снова повидаться, Лекарка, – говорю я, заходя внутрь и сбрасывая дорожный плащ. Я вешаю его на крючок, стряхиваю снег с волос и закрываю дверь, чтобы не пускать внутрь холод, влетевший за мной, как облачко тумана. – Как ты узнала, что это я?
Лекарка насмешливо улыбается, приоткрыв полные губы так, что видны мелкие ровные зубы.
– А-а, – догадываюсь я, – ты узнала мой голос.
– Ты ведь мой узнала бы,
– Верно.
По сторонам от камина две качалки, а между ними невысокий плоский обрубок бревна, на котором стоит фонарь, излучая мягкий золотистый свет. Лекарка примерно на десять лет младше меня, у нее высокие скулы и длинная изящная шея. На ней зеленое муслиновое платье, волосы подняты наверх и убраны под тюрбан из такой же ткани. На коленях у нее ступка, в руках пестик. Рядом плетеная корзина, плотно закрытая крышкой. Наверняка подношение от вабанаков за оказанные услуги.
Лекарка видит, как я смотрю на корзину, и говорит:
– У женщины, которую ты видела снаружи, пропало молоко. Ей нечем кормить
Я воспринимаю это как приглашение войти и сесть. Пока я расправляю юбки, она продолжает:
– Так бывает. Никто не знает почему. Но
– И у них в племени нет никого, кто мог бы выкормить ее ребенка?
– С избытком молока – никого. – Она смотрит на меня так, будто я должна была бы это знать. – Зима. Многие голодают.
– И что ты ей сказала?
Лекарка разминает руку, в которой держала пестик. Пальцы у нее длинные и тонкие. Элегантные. Но я вижу, что мизинец на этой руке был сломан и неправильно сросся. В отличие от всех остальных, он не выпрямляется полностью.
– Нет ничего лучше материнского молока, но если кормить ребенка вареными грецкими орехами с кукурузной крупой и водой, то он доживет до весны, когда для него найдется другая пища.
Я этого не знала, и так ей и говорю.
Она оглядывает меня с головы до ног и отмечает:
– Ты не больна.
– Нет.
– Тогда рассказывай, зачем пришла.
Я ставлю бутыль сиропа возле фонаря.
– На этой неделе Эллен Паркер одалживала у меня лошадь, чтобы съездить к тебе.
– И тебе интересно зачем?
– Нет. У меня и так хватает чужих секретов, зачем мне еще ее?
– И все-таки ты не в гости пришла. – Лекарка возвращается взглядом к пестику и ступке. Она обхватывает ладонью скругленную рукоять пестика и принимается катать его против часовой стрелки по стенкам ступки, перетирая в порошок тонкие сухие листья. Пахнет черным перцем и шалфеем.
– Почему бы мне не зайти?
– Никто так не делает. Всегда есть причины.
– А Хитти?
Лекарка резко поднимает на меня взгляд; ее темные глаза неподвижны и спокойны, как озеро в полночь.
– И даже она, – говорит она, – с тех пор, как связалась с
– Я думала, они женаты.
– Только, э-э-э… Как это сказать? – Она переплетает пальцы рук и поднимает их.
– Обручены?
– Да. Хотя это неважно. Никакой закон не признает ни брак, ни обручение между вашим племенем и моим.
Лекарка облизывает кончик своего сломанного мизинца и подносит его к порошку в ступке. Она пробует порошок на вкус, мгновение размышляет с закрытыми глазами, потом коротко кивает, решив, что порошок вышел именно такой, как ей нужно, и ставит ступку на пол рядом с собой.
– Но опять-таки, ты пришла не о моей дочери разговаривать.
– Нет.
– Так рассказывай.
Я многого не понимаю о Лекарке. Откуда она приезжает в Хэллоуэлл, куда уезжает? Как и у кого она училась медицине? Где она выучила английский и как познакомилась с вабанаками? Как она, одинокая женщина, так спокойно путешествует по глухим местам? Но если б я могла задать Лекарке всего лишь один вопрос с гарантией получить ответ, я бы спросила ее имя. Как ее зовут? Но об этом спрашивать нельзя, она сразу же меня прогонит. Поэтому я задаю тот вопрос, из-за которого пришла:
– Что ты знаешь о пижме и виргинском можжевельнике?
Лекарка отвечает без запинки:
