Я выбираю пирог с ревенем. Их тоже пекла Эбигейл, на сливочном масле, и нежная слоистая корочка сразу начинает крошиться мне на подбородок. Я жду, что Сэм соберет тарелку для Мэй, но вместо этого он отходит со своим пирогом туда, где у стены стоит Джонатан, передыхая после очередного танца. Парни стоят, прислонившись спинами к кипе сложенных досок. Руки скрещены на груди, головы склонены. Они разговаривают. У обоих озабоченные лица – этим вечером такое кажется неуместным. Джонатан наклоняется к уху Сэма. Что-то негромко говорит. Сэм сплевывает. Джонатан сжимает кулак. Они явно злятся, но не друг на друга.
Джонатан что-то говорит. Тон у него окончательный и бесповоротный.
Потом Сэм кивает.
Как будто они договорились.
Через мгновение они переключают внимание на танец, оглядывая толпу.
Джонатан по очереди присматривает то за Мозесом и Ханной, то за Барнабасом и Долли. Он ни слова мне не сказал про новых ухажеров, но явно обратил на них внимание. Это такой теплый и заботливый жест, что, к собственному удивлению, я чувствую, как на глазах у меня выступают слезы. Годами я то гордилась этим своим сыном, то беспокоилась за него. Мне отчаянно хочется, чтобы он был хорошим человеком, как его отец. При этом я до ужаса хорошо понимаю, что нельзя сделать ребенка тем, чем он не является. Но раз он так бдительно присматривает за сестрами, это заставляет меня думать, что еще не все потеряно.
Я отворачиваюсь ровно в тот момент, как Джон Коуэн начинает еще одну ритмичную песню. Кто-то хлопает меня по плечу. Обернувшись, я вижу, что это Сайрес. Темные курчавые волосы взлохмачены, светло-карие глаза сияют. Он широко и радостно улыбается мне.
Потом кланяется.
И протягивает мне руку.
Вот так думаешь, что твое сердце разобьется от того, как страдает твой ребенок. Оттого, что его воспринимают как ущербного. Думаешь, что, если б ты что-то сделала по-другому, лучше о нем заботилась, с ним бы такое ни за что не произошло. А потом холодным январским вечером он зовет тебя танцевать, и ты понимаешь, что ты, возможно, просто дура. Что какой бы жизнью он ни жил – все равно не той, которую ты воображала много лет назад, когда он рос у тебя в лоне и когда ты клала руку на живот, он прижимался к ней, – твой сын безупречен.
Я отвечаю ему улыбкой.
Делаю реверанс.
Подаю ему руку.
Позволяю моему мальчику вывести меня на танцплощадку.
– Мне так жаль, – говорю я ему.
Сайрес вопросительно поднимает бровь.
– Что она не пришла.
Он пожимает плечами, будто хочет сказать, мол, ничего особенного, он и не надеялся, что придет. Но я вижу тень разочарования в его глазах. А как раз перед тем, как мы начинаем танцевать, я поднимаю голову и вижу Эфраима у перил второго этажа. Ему больно, я ясно это вижу. Он хочет для Сайреса такого же счастья, какое нашел для себя. А потом мелодия звучит громче, пол вибрирует от ритма, и меня уносит танцем.
Эту парочку я замечаю, только подойдя к ним вплотную, и даже тогда был шанс пройти мимо, такой укромный уголок они выбрали. Мужчина и женщина слились в страстном объятии. Склонив друг к другу головы, часто дышат, ласкают друг друга руками.
Потом я узнаю Салли Пирс по рыжеватым волосам.
А еще чуть позже и Джонатана. Он поставил телегу на обочине, под прикрытием трех высоких сосен. Парочка прислонилась к ней, не замечая моего присутствия. Одна рука Джонатана под юбкой у Салли, другую он запустил к ней в волосы.
Я смотрю на них в изумлении. Поражает меня не столько то, чем они занимаются, – я сама когда-то была молода, – сколько где. Их же может увидеть любой, кто идет через мост, если приглядится. Хотя, возможно, они выбирали место с расчетом. В двух милях от Крюка. Уединенно. Незаметно. Никого в лесу, кроме них.
Ну или им так казалось. А теперь мне нужно либо объявить о своем присутствии, либо идти дальше, сделав вид, что ничего не видела. Лучше бы выбрать второе. Мудрее. В конце концов, и Джонатан и Салли уже взрослые. Но я не забыла ее обвинения против Фостеров, позор и проблемы, которые она принесла моим друзьям. Проигнорировать увиденное, по-моему, было бы худшим видом лицемерия, и я решаю, что щадить чувства Салли я не обязана.
– Можете не обращать на меня внимания, – говорю я, как только чувствую, что в состоянии контролировать свой тон. И даже тогда требуется несколько секунд на то, чтобы мои слова проникли в их возбужденное сознание.
Джонатан и Салли отпрыгивают друг от друга, будто их молнией ударило. При виде меня девушку охватывает сначала потрясение, а потом страх. Лицо ее морщится, светло-карие глаза распахиваются все шире и шире, она вот-вот заплачет. Мне достаточно будет сказать всего одно слово. Чувствуя это, Джонатан закрывает собой Салли, пока она приводит свою одежду в порядок. Выражение его лица можно описать только как ярость. И в ярости он не потому, что попался, а потому, что попался матери.
